54

Я просыпаюсь от настойчивой вибрации телефона. Бездумно шарюсь рукой по тумбочке. Нахожу.

Яркий свет слепит глаза в темноте. Зажмурившись, принимаю звонок.

Голос не слушается. Горло пересохло.

«Ал…ло?» – хрип вырывается наружу.

И сразу оглушает плач. Не просто капризный писк, а настоящий, захлебывающийся, отчаянный детский рев. Знакомый. Так кричат, когда болит, когда страшно, когда больно, когда жар плавит мышцы и ломит кости.

Я узнаю Колю. За этим плачем – слышно его прерывистое, тяжелое дыхание Аркаши.

— Насть… – его голос. Хриплый и сорванный. Полный мужской беспомощности перед детской температурой, — Насть, прости… Ради Бога, прости, что ночью…

Плач Коли усиливается, пронзительно, до визга. Звук бьет по нервам, заставляет сжаться внутри. Я инстинктивно прижимаю трубку крепче к уху, как будто могу унять этот крик через расстояние.

— Что… что случилось…

— Я не могу его успокоить, — В его словах – отчаяние, граничащее с паникой.

— Какая у него температура?

— Спой, – перебивает он. Резко. Без просьбы. С приказом отчаяния, — Спой ему… ту самую. Ту, что Иру, – голос его срывается, – успокаивала. Когда… когда она болела. Помнишь? Я ее не могу никак вспомнить.

Аркаша сам сходит с ума. В его голосе прорезается острое отчаяние, которое забивает разум болью и тоской.

— Аркаш… — я хочу отказать.

— Настя, пожалуйста! – в его голосе – надлом. Чистый, животный страх отца за своего ребенка. И что-то еще… что-то, что заставляет сердце сжаться в ледяной ком и тут же растаять в огненной боли, — я… я не могу вспомнить… понимаешь? Не могу…

Я закрываю глаза. Вижу его лицо – усталое, осунувшееся, с тенями под глазами, которые стали глубже после всего, что случилось. Вижу маленького Колю – не виновника, а жертву этого безумия. Вижу… вижу себя… ту молодую Настю, которая верила, что его любовь – навсегда.

И пою.

Первая нота вырывается хрипло, рвано, как крик раненой птицы. Ком в горле душит. Губы дрожат. Но я заставляю воздух проходить сквозь сжатые голосовые связки.

— Баю-баюшки-баю… – голос дрожит, но держится.

Помню....

Он тогда лежал с Ирочкой, а я пела. Помню их запахи– смесь мыла, лекарств и немного пота.

Помню вкус слез на губах – от боли и тревоги за дочь:

— Не ложися на краю…

На краю. Как мы все сейчас – на краю пропасти. Он – между долгом к безумной жене и сыну, и… и ко мне? Ко мне ли? Я – между ненавистью к этой ситуации и этой проклятой, бессмертной любовью к нему.

— Придет серенький волчок… – пою громче, вкладывая в старые слова всю свою боль, всю свою тоску, всю свою невозможную любовь.

Это не колыбельная. Это заклинание. Заклинание против боли, против ночи, против безумия, против нашей сломанной судьбы.

— Он ухватит за бочок…

Слезы текут по моим щекам – горячие, соленые. Я не вытираю их. Пусть текут. Пусть слышит. Пусть знает, чего все это стоит мне.

Я пою, вцепившись в телефон так, что он посркипывает под пальцами. Пою в темноту своей одинокой комнаты, где пахнет немного пылью, арома-свечой и кошками, которые спят в моих ногах.

На том конце – тишина. Только прерывистое, всхлипывающее дыхание Коли. Плач стих. Слушает. Мой голос дошел. Через километры, через боль, через измены и больницы. Дошел.

Я пою последние строчки, уже почти шепотом, на грани срыва:

— И утащит во лесок… Под ракитовый кусток…

Тишина. Глубокая, звенящая. Потом – тихий, прерывистый вздох Аркадия. Облегчение? Усталость? Невыносимая тяжесть?

— Уснул… — шепчет он.

Я не отвечаю. Не могу. Горло сжато стальными тисками, сквозь которые не протолкнуть ни слова, ни воздуха.

Только беззвучный стон вибрирует где-то в груди, а после уходит туда, где живет его почка.

Она будто отзывается на его голос – тупой, ноющей волной под шрамом, напоминая о цене моего спасения, о неразрывной, мучительной связи.

Я слышу его прерывистое дыхание в трубку – тяжелое, сдавленное.

Слышу едва уловимый скрип кровати, будто он осторожно отстраняется от уснувшего сына, боясь разбудить. Боясь вернуть этот ад.

И в этой тишине – невысказанная благодарность, которая обжигает сильнее ненависти. И стыд. Огромный, давящий стыд за этот ночной звонок, за эту просьбу, за то, что он снова ворвался в мою разбитую жизнь, как в открытую рану.

— Спасибо… — выдыхает он, наконец, и звонок не сбрасывает. Хрипло вздыхает, — теперь ты плачешь…

— Только не из-за тебя, — сажусь и смотрю в сторону окна, за которым растеклась ночь с яркими звездами, — а о тебе.

— Только бросай трубку, — просит он. голос у него разбитый. — Побудь со мной еще… Расскажи мне о чем-нибудь…

Дыхание Аркадия – тяжелое, неровное – нить, что связывает нас сейчас через километры ночи.

— Что тебе рассказать?

— Я не знаю.

— За мной на днях… — медленно опускаюсь на подушку, — после прогулки чужой молодой бычок привязался… Черный такой. Вчера и сегодня утром выхожу, а он ждет меня… Рогами своими трясет, мычит и зовет за собой в поле. Я его отгоняю, а он не уходит, — смеюсь и мне кажется, что я вижу… нет чувствую улыбку Аркаши, — тебя напомнил, но только по молодости. Не сейчас.

— Сейчас я чувствую себя… старым печальным козлом…

— Такой тут тоже есть, — смеюсь. — У соседки. Выходит за ворота и смотри вдаль.

Аркаша тоже смеется. Между нами километры, но он будто рядом лежит. Бок к боку. Почка к почке.

— Насть…

— Что?

— Спасибо, что была в моей жизни. И до сих пор есть. Я только теперь это понимаю.