55

— Оль, — вздыхаю я.

Конечно, я знаю, что о моем визите доложат Аркадию и что он будет недоволен, но… я решила, что должна поговорить с Ольгой.

Ира сейчас в школе, а после водитель отвезет ее к отцу и брату: у меня весь день свободен и подумала, что мне нужна последняя серьезная беседа с той, кто однажды разрушила мою жизнь.

Запах антисептика, острой хлорки и тушеной капусты из столовой висит в воздухе, смешиваясь в знакомый больничный коктейль.

— Пришла посмеяться? — спрашивает она и прищуривается.

В комнате для посещений солнечно и тепло. И даже уютно. Я не чувствую себя в стенах этой клиники неловко и тревожно.

В лучах солнца танцуют пылинки, в коридоре шаркают тапочки по гладкому холодному кафелю. Иногда доносятся неразборчивые голоса.

— Поговорить, Оль, — говорю со спокойно усталостью.

— О чем? — хмыкает. — Жертвенная овца пришла меня поучить жизни?

— Ты однажды мне сказала, что мы с тобой не враги, — я не отвожу взгляда. — И я сейчас возвращаю эти слова. Мне… грустно, что все так вышло, — пауза, — но ведь есть еще шанс для тебя…

— Он любит тебя, — в ненависти чеканит она.

— Ты опять про Аркашу? — хмурюсь. — А я тебе про твою жизнь, Оля. Про тебя. Про сына твоего. Оль, Аркаша ведь только часть…

— И ты ее у меня отняла…

Мы привыкли думать, что безумие это галлюцинации, голоса в голове, больные фантазии, а Оля не потеряна во времени и пространстве. Она говорит внятно. Она кажется даже вменяемой, но…

В ее жизни существует только Аркадий.

— Оль, твоему сыну нужна мама, — шепчу в попытке пробиться к материнскому сердцу, — твоим родителям нужна дочь…

— А какой в этом смысл, если я Аркаше противна, — откидывается на спинку стула, — ты же должна меня понять, разве нет? Ты же жить не хотела, когда он ушел.

— Я жила, Оля, — немного клоню голову на бок, — было больно, не спорю. Ночами не спала, но я жила. И живу. И не ради Аркаши, а ради себя, дочки и сына. Ради котов, ради дурацких альпак. Это сложно, но я жила и живу. Не без ошибок, Оля. Не без слез, но я знаю, что я нужна…

— Аркаше.

Я медленно моргаю с открытым ртом от удивления. Нет, я не была такой после нашего развода с Аркадием.

Да, мне было тяжело дышать, я с трудом просыпалась, я много плакала, но я знала, что буду жить. Что я смогу жить без него, пусть и с болью в сердце.

А Олю переклинило. Серьезно переклинило, и это пугает.

— Оль, у тебя крошечка-сын…

— Без Аркаши ничего…

— Но он же с тобой, — перебиваю Ольгу. — Он все еще твой муж. От меня он ушел, а с тобой останется.

— Не так как я хочу, — резко подается ко мне, — я хочу не этого Аркашу. Я хочу твоего Аркашу… Того, кто улыбается, когда обнимает. Того, кто целует в висок… Того, кто утром перед тем, как уйти из дома поправляет одеяло…

— Оль, это только часть… Маленькая часть твоей жизни. Неужели ты не понимаешь?

— Это я должна была попасть в аварию, — ее глаза вспыхивают завистью к тому, что я чуть не умерла, — это мне он должен был отдать почку… Мне. Да. Тогда бы все было иначе.

— Оль, ты меня не слышишь…

— Я любила его столько лет. Столько лет шла к нему, столько лет… И все напрасно…

— Ну, как же напрасно? — тихо, осторожно спрашиваю я, словно подбираясь к спящему зверю. — А Коля? Твой малыш? Имя сына произношу мягко, пытаясь найти хоть какую-то зацепку в ее сознании.

— Он никак мне не помог… — расплывается в улыбке, — хотя это я не подумала… если бы он серьезно заболел…

Она задумчиво отворачивается к окну, за которым пролетает желтый кленовый лист.

— И Коля меня тоже не любит, — она резко хмурится, уставившись на потолок с каким-то детским обидным выражением. Пластиковый стул скрипит под ее неловким движением. — Поэтому… — она поворачивает ко мне лицо, и я вижу глаза разъяренной волчицы – дикие, горящие безумием. — твоя Ира вечно пущалась под ногами… Слова вылетают, как плевки. — Это она виновата… Да, все время лезла… Она шипит, и в этом шипении – чистая, неразбавленная ненависть.

Тут меня доходит, что Ира могла защищать Колю от Ольги. Вероятно, она подсознательно чувствовала угрозу во второй жене отца и поэтому так рьяно и отчаянно нырнула в заботу о малыше.

Моя девочка.

Моя маленькая решительная защитница. Сама не понимая, что творит – чуяла. Чуяла безумие за улыбкой мачехи. Чуяла опасность в ее слишком крепких объятиях, в ее взглядах, устремленных на Аркашу Ира, моя храбрая, нелепая девочка, вставала щитом между Колей и этой тихой, улыбающейся одержимой бездной.

Запах тушеной капусты и хлорки становится невыносимым, вызывая тошноту. Я слышу собственное сердцебиение – глухие, частые удары в висках, в груди, в кончиках пальцев

— А теперь признайся, гадина, — Оля вдруг переходит на агрессивный шепот и щурится на меня, — хочешь стать мамочкой для моего сына, да? Вот почему ты здесь… — тихо смеется, — я поняла…

— Оль, я тебя очень прошу… приди в себя…

Я готова плакать.

— Хочешь, чтобы он называл тебя мамой? — хмыкает. — Это и была твоя цель, да? Ты просто использовала меня.

—Ты ведь сейчас в это поверишь, — я поднимаюсь.

— Я-то считала тебя дурой, а ты… ты всех переиграла, — распахивает глаза. — Меня переиграла… — а затем она резко замолкает и смотрит мне за спину. Вздрагивает и шепчет. — Аркаша, привет, мой хороший, а мы тут с Настенькой болтаем.