56

— Будешь ругаться? — спрашиваю я.

Аркадий стоит, подставив лицо под осеннее солнце. Оно бледное, как выцветшая фотография, но все равно щиплет глаза.

Он постарел с нашей последней встречи. Стала еще больше седых волос на виске и в щетине на щеках у линии челюсти.

Я сама не осознавая своего порыва, касаюсь его виска, будто хочу убедиться, что эта дурацкая седина реальна.

Она реальна.

Аркаша вздрагивает, а я отдергиваю руку, когда он в удивлении смотрит на меня.

В его глазах — удивление, усталость, что-то еще, чего я не хочу разбирать.

И морщин в уголках глаз стало больше. Глубже. Резче.

Я пугаюсь.

Пугаюсь того, что он как-то стремительно сдает свои позиции. Стремительно отдается годам и усталости, которая выжирает его с каждой одинокой ночью рядом с Колей все больше и больше.

— Я не одобряю твоего визита, — он вздыхает, — но понимаю, почему ты пришла.

Уставший, небритый и фатальный.

— Я не одобряю твоего визита, — он вздыхает, и в этом вздохе — запах кофе, выпитого на бегу, и что-то горькое, возможно — сигареты. — Но понимаю, почему ты пришла.

Уставший. Небритый. Фатальный.

Ветер дергает его короткое пальто, шуршит опавшими листьями под ногами, и где-то далеко кричит ворона — хрипло, одиноко. Я вдруг чувствую вкус железа на языке — будто прикусила щеку.

Это страх. Страх, что он исчезает, и никто не может его остановить.

— Ты ужасно выглядишь, — вырывается у меня.

Я не хотела этого говорить, но я словно потеряла контроль под темным и утомленным взглядом Аркадия.

Он смеется. Коротко, сухо и напряженно. Глаза щурятся, морщины у висков собираются в жесткие лучи.

— Я беспокоюсь, — бросаю я резче, чем хотела, чувствуя, как в горле поднимается ком — горячий, колючий. — Аркаш…

— Напрасно, — он отмахивается, рука взлетает резко и так же резко опускается. Запах горького кофе и холодного табака снова ударяет в нос. — Уезжай, Насть. Пожалуйста.

Тихо. Твердо. Непререкаемо. И… ласково. настолько ласково, насколько позволяет ему его вина передо мной.

— Ты прав, — сглатываю. — Я поеду… Только один вопрос.

— Какой?

— Планы с Ирой не поменялись?

— Нет, — Аркаша продолжает смотреть на меня и не моргать, — или… ты не хочешь ее отпускать ко мне?

— Нет, что ты… — мне неловко и горько, — конечно, я ее отпускаю. О домашнем обучении на эту неделю я договорилась…

— Спасибо.

— Все, я ухожу.

Разворачиваюсь. Ноги — ватные, тяжелые. Делаю первый шаг к парковке. Асфальт шуршит под подошвами сапогов, осыпавшиеся кленовые крылатки хрустят, как мелкие кости. Ветер рвет волосы, хлещет по щекам, забивает в рот прядь — горькую от лака. Второй шаг. Третий. Спина чувствует его взгляд. Тяжелый. Усталый. Родной и обреченный.

Срываюсь с места. Бегу обратно, спотыкаясь о трещину в асфальте.

Кидаюсь к нему. Обхватываю его, вжимаюсь в него всем телом. Обнимаю так крепко, что слышу, как он резко выдыхает — «Ухф!» — и кажется, что грудина его трещит. Пальцы впиваются в спину, цепляются за грубую ткань пальто, и я утыкаюсь лицом в его воротник.

Это сильнее меня. Может, мне тоже пора в стены психиатрической больницы, раз я не могу контролировать себя.

— Насть... — его голос над ухом сдавленный, растерянный.

— Все будет хорошо, — шиплю я, уткнувшись лицом в воротник его пальто. Запах древесного одеколона, туалетного мыла, немного терпкого пота и чего-то безнадежно родного. — Слышишь меня? Я жму его изо всех сил. Будто могу вдохнуть в него жизнь своим дыханием. Будто своим теплом — растопить лед внутри. Будто если прижму достаточно крепко, до боли — он почувствует. Поймет. Что он не один. Что он нужен. Что все еще может быть... хорошо? Сердце колотится бешено, стучит в висках, в горле, в кончиках пальцев — отчаянный барабанный бой надежды.

Он делает вдох и вдох.

Руки Аркаши поднимаются — медленно, с усилием, будто сквозь толщу воды. Ложатся мне на спину. Сначала осторожно, почти невесомо. Пальцы впиваются в ткань моей куртки, цепляются, как утопающий за соломинку.

Потом его руки крепчают. Сжимают. Прижимают меня к себе так плотно, так отчаянно, что у меня перехватывает дыхание. Его подбородок упирается мне в макушку, щетина колется сквозь волосы, грубая, живая.

Это не объятия любовников. Не объятия мужчины и женщины. Не объятия физической страсти.

Это слияние двух израненных душ. Это мост, переброшенный через пропасть лет, ошибок, боли. Я чувствую каждую каждую его кость под пальто, каждую напряженную мышцу спины под моими ладонями. Чувствую, как глубоко и неровно дышит его грудь. Чувствую мелкую дрожь, идущую из самого его нутра — не от холода, а от нахлынувшего, сокрушительного чувства.

Это объятия — наша исповедь. Без слов. В нем — горечь всех его обманов, заблуждений, тяжесть выбора и его решений. В нем — ядовитая тоска по тому, что мы потеряли, и по тому, что он вновь отпустит меня, ведь иначе никак.

— Все будет хорошо, — повторяю я шепотом прямо в его грудь.

Это моя молитва. Заклинание. Попытка вдохнуть эту веру не только в него, но и в себя.

Все будет хорошо.

Он молчит. Только крепче прижимает меня, почти до хруста. Его дыхание горячее в моих волосах. И в этом молчании, в этой немой, отчаянной хватке — весь наш долгий, извилистый, мучительный путь. Ошибки. Ложь. Отчаяние. Любовь. Тоска. Вина. Все сплелось в один тугой, неразрывный узел. Связь. Наша страшная, неизбывная, вечная связь.

Но мы вновь разойдемся. И мы знаем это, но сейчас мы должны прочувствовать эту нашу общую боль. Она часть нас. Нашей жизни. Нашего будущего.

Она останется. И мы должны ее принять.

Бывшие муж и жена, и это наша история, в которой была любовь, радость, забота и нежность, а после жестокость, обида, отчаяние, раздражение и даже презрение, но затем пришли вина, тоска и тяжелое бремя с долгом.

— Я… — едва слышно говорит он, — никогда не заслуживал тебя…