57

Запах всегда первым бьет по носу. Смесь хлорки, тушеной капусты из столовой и чего-то сладковато-гнилостного под маской дезинфекции. Клиника неврозов. Мой личный ад. Я делаю шаг в палату. Сердце – тяжелый, холодный камень в груди.

Я возвращаюсь к Ольге. А Настя… Настя ушла.

Ольга сидит у окна. Моя жена. В больничном халате, слишком широком для ее похудевших плеч. Волосы тусклые, заплетены в небрежную косу. Услышав шаги, оборачивается. И лицо ее… вспыхивает. Как фонарь в кромешной тьме. Искусственно. Слишком ярко.

— Аркашечка! — Голосок – сиропный, нарочито высокий. Как у куклы. — Пришел! Я так ждала!

Она вскакивает, порывисто, и я инстинктивно делаю микрошаг назад. Но она уже тут. Ее руки – тонкие, цепкие птичьи лапки – тянутся ко мне, хватаются за рукав моего пальто.

— Поцелуй меня, Аркаша! — шепчет она, задирая лицо. Глаза широко распахнуты, влажные, но в глубине – пустота. Холодная, мертвая пустота. — Я так соскучилась! Так хочу домой! К тебе! К Колечке нашему!

Ее пальцы скользят по моей руке, пытаются сцепиться с моими пальцами. Прикосновение липкое, назойливое, как паутина. Я едва сдерживаю рефлекторный толчок, чтобы не отшвырнуть ее. «К Колечке».

Ложь. Густая, как деготь, сладковато-тошная. Она была готова ему сделать больно, навредить, убрать из моей жизни, лишь бы наказать

— Оль, ты же знаешь… — начинаю я, стараясь говорить ровно, но голос предательски глухой. — Тут тебе помогают. Лечат.

— Не надо лечения! — Она делает губки бантиком, капризно топает ножкой в стоптанных больничных тапочках. — Я здорова, Аркашечка! Совсем здорова! Хочу домой! К сыночку! Ее рука снова тянется, пытается коснуться моего лица. Я резко отворачиваюсь. Ее пальцы лишь скользнут по щетине на щеке. Ощущение – будто слизняк прополз.

А ведь она была моей мечтой. Яркой, запретной, манящей. Я ломал свою жизнь, семью, доверие Насти… ради этого призрака. Ради этой… иллюзии.

Тошнота. Резкая, физическая сводит желудок до боли.

Грандиозный, идиотский самообман. Я принял болезненную одержимость за любовь. Свою похоть и жажду новизны – за «настоящее чувство». А Настя… Настя была реальностью. С ее усталостью, ссорами, бытом. С ее настоящей любовью, которая была слишком тусклой с желанием быть с Ольгой вопреки здравому смыслу.

— Аркаша? — Ольгин голосок, как игла, вонзается в воспоминание. — О чем задумался? О Коле? Я тоже о нем все время! Представляю, как он скучает без мамочки…

Теперь мне противно, а еще… еще во мне поселилась тошнотворная липкая жалость к Ольге. Одержимая, больная, отчаянная, опасная.

— Оль, — я сжимаю плечи жены и усаживаю ее на стул.

Она смотрит с обожание, которое раньше льстило мне. Которое учащало сердцебиение, а теперь… хочется ичезнуть из больничой палаты.

— Ты заберешь меня?

— Нет, — качаю головой, — ты нездорова.

— Это все Настя мастерски провернула, — Оля мило улыбается. — Убрала меня с дороги. Теперь ты вернешься к ней с нашим сыном, — смахивает слезу, — а меня оставишь тут. Чтобы я не мешалась. Да, Аркаша.

— Врач сказал ты отказываешься от таблеток, — я игнорирую глупые обвинения.

— Они мне не нужны. Я не сумасшедшая…

— Оль, у тебя есть проблемы, — стараюсь говорить тихо и спокойно. Внимательно вглядываюсь в ее глаза, что блестят как в лихорадке, — ты должна хотя бы ради сына их признать.

Глаза вспыхивает ревностью. Ей не нравится, что я говорю о Коле в попытке убедить ее на лечение.

— Это Настя тебе наплела этой чуши? Она все это время тебя настраивала против меня…

Врач говорит, что у оли есть шанс на то, чтобы прийти в себя и осознать реальность, в которой она оказалась одержима женатым мужиком, но для этого важно ее личное желание.

А я не вижу ее желания вынырнуть из одержимости, будто… будто ей нравится идея отчаянной любви ко мне.

Будто если этой любви не станет, то и жить незачем.

— Оль…

Я знаю, что этот разговор будут повторяться вновь и вновь. И я буду приходить. Буду пытаться.

Потому что все это моя вина.

— Пустите! — слышу я мужской крик за дверью палаты Ольги. В нем столько отчаяния, что всего пробивает дрожью. — Я должен ее увидеть! Я хочу ее видеть!

Ольга вздрагивает и удивленно смотрит в сторону двери.

— Хотя бы скажите ей, что я ее люблю! Люблю! Больше жизни!

Ольга не моргает. рот приоткрыт.

Она узнала в этих криках свои чувства? Свою любовь?

Я встаю и выхожу в коридор. На белом кафеле тянется след крови.

— Это любовь вечная!

Поворачиваюсь на крик. Два медбрата с трудом тащат тощего мужика в сторону мужского крыла, а у него вся грудь изрезана.

— Хотел сердце свое вырезать, — рядом со мной вздыхает Вениамин Иванович.

— Для кого? — ошарашенно спрашиваю я.

— Для соседки по лестничной площадке, — поправляет очки и цепко смотрит на меня. — Она даже его имени не знала и видела всего пару раз, а он готов сердце вырезать.

Мы оглядываемся, когда из палаты выходит Ольга. Она идет по кровавому следу и останавливается, когда окровавленный мужик вырывается из рук медбрата и кидается прочь от них.

В нашу сторону, но резко тормозит и застывает под взглядом Ольги. Его вновь тащат прочь, но он больше не сопротивляется.

И дикого взгляда не отводит от Ольги, которая тоже стоит и смотрит на него. Смотрит и плачет.

Мне жутко. Мне холодно. Мне… хочется спрятаться, как мальчику, под одеяло.

— Кажется, у нас проблемы, — Вениамин Иванович недовольно цыкает и подоходит к Ольге, — милая моя, вернитесь в палату.

— Вот так ты должен был любить меня, — Ольга оглядывается. — Только так. Чтобы не было страшно сердце вынуть.