60

— Я хочу, чтобы ты сейчас был со мной честным, — продолжаю я провоцировать Аркашу. — Но не тем честным идиотом, которым все это время был. Хочу не игры в честность!

Зачем?

Не знаю. Но я нажралась его благородства. Его попыток быть принципиальным и правильным.

Аркаша пинает камешек в охапку охапку мокрой, скользкой ботвы. Запах томатной зелени – резкий, травянистый – бьет в нос.

Я вижу, как Аркаша сжимает кулаки и как костяшки белеют от напряжения. Он молчит, но тишина эта – предвестник яростной бури.

И я хочу эту бурю.

— Знаешь, Насть, — его голос низкий, сдавленный, будто слова пробиваются сквозь гранит. — В грязных туфлях и думаю, что еще несколько минут и у этого твоего... соседа... будет сломан нос. Гарантированно.

Он поворачивается ко мне. Весь – как сжатая пружина. Плечи напряжены, челюсти сжаты так, что видно, как двигаются мышцы на скулах. В его темных глазах – черные искры. Не привычная отстраненность или ирония. А настоящая, дикая, неуправляемая боль. И страх. Страх перед этой болью и перед тем, что он может натворить.

— Я хочу быть «хорошим», «правильным» бывшим… — выдыхает, — я не должен тебе мешать жить.

Он делает шаг назад, как будто боится собственной тени. Руки его дрожат. Он разжимает и вновь сжимает кулаки, пытаясь унять дрожь, но это не помогает.

— Мне лучше уехать. И это тоже понимаешь.

Голос его срывается на последнем слове. В нем слышится отчаяние. Он действительно боится самого себя. Боится той силы чувств, которые вырвались наружу после лет сдерживания.

«Честный и принципиальный дурак» трещит по швам, и наружу лезет израненный, виноватый, безумно любящий мужчина.

— Ты опять все за меня решил? — вскидываю бровь и скрещиваю руки на груди. — Решил, что я что-то понимаю? Нет, — хмыкаю. — Я не знаю и не понимаю, как правильно. Да и что это за слово такое… правильно? — спрашиваю я тихо.

Подхожу ближе. Чувствую исходящее от него тепло и напряжение, как от наэлектризованного провода. Чувствую запах его дорогого одеколона, смешанный с запахом пота и земли.

— Может, надо бы Никитке нос сломать, — щурюсь. — Я, может, придерживаюсь мнения, что настоящие альфа самцы должны самку-то отстоять у бывших мужей.

Его дыхание учащенное, неровное. Кажется, еще секунда – и он или схватит меня, или развернется и уйдет навсегда.

— А то ты Никитке как жизнь-то упростил…

— Настя, ты меня провоцируешь.

Он не кричит. Не бросается. Он просто... меняется. Весь его каркас «правильности» рушится, и остается только голое, сырое чувство. Любовь. Вина. Боль. Тоска. Ярость.

— Ты прав, — соглашаюсь я. — Уходи. А я сегодня на ужин приглашу Никитку, раз ты его одобрил мне в женихи,а после ужина мы посидим на крыльце под холодным ветром и… поцелуемся.

Не хочу я целовать Никиту.

Я-то и уток брала у него из вежливости, а теперь в желании что-то доказать я буду его целовать? Еще могу и замуж выйти. Если Аркаша дурак, то я — дура.

— Никита Абрамович, — кричу я соседу, который так и стоит у забора, — а не хотите ли сегодня ко мне на ужин забежать?

— А что на ужин? — вальяжно спрашивает Никитка, который списал моего бывшего мужа со счетов.

Помнишь, Аркаша, как ты приглашал меня на ужин с Оленькой. Как расхваливал ее стряпню?

Вот тебе ответочка.

— Рагу овощное и запеченное мясо!

— Это правильно! Мужика надо мясом кормить!

Аркаша не шевелится. Но я чувствую, как воздух вокруг него сгущается, становится тяжелым, колючим. Запах его одеколона перебивается резким запахом пота, земли и чего-то дикого, первобытного – адреналина. Он смотрит не на меня. Он смотрит на Никиту. Взгляд – как обнаженный клинок.

— Я тогда домашнего винишка… — смешок.

Этот идиотский, игривый смешок – последняя капля.

Аркаша взрывается молча. Не крик. Не слово. Просто резкое, животное движение. Он не идет – он шагает. По влажной, рыхлой земле грядок. Прямо к забору, который отделяет мою территорию от Никитиной. Его лакированные туфли вязнут в земле, но он не замечает.

— Эй, мужик, ты чего?!

— Я тебе сейчас покажу чего, — рычит Аркадий, — мяса, мать твою, захотел…

Он не останавливается. Не замедляется. Его плечи напряжены, спина выпрямлена, вся фигура излучает слепую, неконтролируемую ярость. Он подходит к низкому забору – и не перелезает. Он вцепляется руками в старые, подгнившие рейки. Раздается треск. Одна рейка. Вторая. Дерево ломается в его руках, как спички. Щепки летят в стороны. Он не лезет – он проламывает себе путь, создавая брешь.

— Ты обалдел?! Да я тебе ща…

Аркаша уже на его стороне. Его глаза – два уголька во тьме, полные немой, всепоглощающей ненависти и боли. Не за себя. За меня. За свою слабость. За измену, которую он не может простить себе. За то, что этот тупой сосед смеет дышать одним воздухом со мной, смеет смотреть на меня с таким... правом.

Я не буду Аркашу останавливать. Я хочу видеть, что он сделает. Хочу, чтобы этот фарс с «правильностью» разбился вдребезги здесь и сейчас, на грязном огороде перед сломанным забором.

Никитка и Аркаша резко сближаются. Смелый и наглый охотник пытается выставить вперед руки, принять стойку – но поздно. Он не готов к такой ярости, к такой скорости, к такой ненависти, замешанной на отчаянии.

Удар. Короткий, точный, в солнечное сплетение. Не кулаком. Основанием ладони. Жестко. Профессионально. Раздался глухой стон, и Никита сложился пополам, хватая ртом воздух. Аркаша не останавливается. Он хватает его за ворот куртки, не дает упасть, и тут же бьет коленом в тот же самый точку. Быстро. Безжалостно.

А после отбрасывает Никитку на грядку.

Аркаша оборачивается ко мне. Его глаза – безумные. Полные слез, которые так и не пролились. В них нет триумфа. Только пустота и адская боль.

— Ты хотела правды?! — его голос срывается. — Я хочу быть быть с тобой! Я хочу вернуться! Я не могу… не могу жить эту жизнь без тебя! Вот тебе правда!

Он делает шаг через сломанные рейки забора, шаг ко мне. Не тот уверенный шаг «делового козла», а шаг человека, идущего по раскаленным углям:

— Я помню, что я тебе говорил! Что не вернусь!

— Именно! — рявкаю я.

— А я соврал! — хохочет в истерике и разводит руки в стороны.

И в его глазах появляются слезы. Они переливаются через край его темных ресниц. Оставляю грязные дорожки на щеках. Он не пытается их стереть. Не стыдится. Он сломан. До основания. Его «правильность», его «честность перед тобой» – все это лежит в щепках вместе с забором Никиты.

Он подходит ближе. Стоит передо мной, сгорбленный, в слезах, грязи и в крови Никитки, который приподнимается и кашляет.

Аркаша ждет. Ждет моего приговора. Ждет, что я сделаю с этой его «правдой», которую он вывернул наизнанку здесь, на моем огороде, посреди томатной ботвы и грядок.

— Ты мне должен починить забор, Аркаша, — я не отвожу взгляд. — Сам. Своими руками. Сам его сломал, сам его чини.

Я принимаю его правду и позволяю починить забор. Да, сначала забор, а потом… посмотрим.

И в задницу все эти «правильно» и «неправильно». Я хочу, чтобы Аркаша починил забор. И точка.