Глава 13

*Лана*

Кажется, Лёша вознамерился пропахать носом пол, потому что его тело вдруг опасно накреняется, а взгляд становится расфокусированным, потерянным.

Тут же оказываюсь рядом, подхватываю его под плечо.

Тяжёлый…

– Лёш, тебе плохо? Сядь. Вот сюда, давай, – помогаю ему присесть на пыльную скамью. Нащупываю телефон в его кармане. – Я вызову скорую.

– Не надо, – протестует хрипло. – Воздуха… Окно…

– Хорошо. Дыши. Я рядом.

Бросаюсь к узкому окну, открываю нараспашку. Прохладный вечерний воздух заполняет тесное помещение, ветер шуршит бумагами, небрежно брошенными на стеллажах.

Расстёгиваю верхнюю пуговицу на Лёшиной рубашке; галстук упирается в кадык, и я одним движением ослабляю узел, сдвигаю его ниже. Лёша морщится и всё равно пытается улыбнуться.

– Смотри на меня, – прошу его тихо. – Не в пол. Вот сюда. На меня.

Взгляд его поднимается. В нём нет страха, скорее злость на своё собственное тело, которое решило внезапно предать.

Наливаю воды из кулера.

– Маленькими глотками. Вот так. Раз… два… три… четыре. Задержка на две. И длинный выдох. На шесть. Со мной.

Он слушается. Грудная клетка перестаёт судорожно дёргаться, плечи опускаются ниже.

Я делаю то же самое. Как с Нико.

Раз… два… три… четыре…

В этом примитивном ритме есть что-то успокаивающее, как в детской колыбельной.

– Я должен черкануть юристам… – Одинцов прикрывает глаза, откидывается головой на стену.

Черкануть юристам… Убила бы!

– Успеешь ещё, герой. Приди в себя сначала.

– Мне уже лучше…

Лучше, как же!

Разглядываю его бледное лицо в тусклом освещении. Взглядом веду по строгой линии челюсти, по широким скулам и мощной шее, на которой трепещет сейчас голубая вена. И ниже, к распахнутой до середины груди рубашке.

Чуть ниже ключицы мой взгляд спотыкается.

Тонкая бледная дуга. Шрам, похожий на запятую. Я не помню этого шрама, хотя уверена, что Лёшино тело знаю наизусть.

Я не спрашиваю разрешения – пальцы сами тянутся к этой линии и скользят по тёплой коже, по едва заметной «ступеньке» – контуру чего-то твёрдого, не живого.

Лёша не отдёргивается, позволяя мне и здесь провести экспертизу.

– Это ИКД, – произносит негромко. – Имплантируемый кардиовертер. На всякий случай.

– Когда?

– Четыре года назад. Был приступ, потом ещё. Абляция помогла не полностью. Врач сказал, это нужно для подстраховки. Я сказал – давай. Так и живём. Без кофе, без саун и марафонов. С браслетом, таблетницей и… – он улыбается, – травяным, мать его, чаем.

Я киваю, но ответить на его улыбку не могу. Чувствую под пальцами неровность шрама.

– Это началось до… – начинаю и обрываю сама себя.

– До, – заканчивает за меня. – В тот вечер, когда ты сообщила о стажировке, я собирался рассказать о проблемах. А потом понял, что если я скажу, ты останешься. Ты спрячешь подальше чемодан, собственные таланты, амбиции, и ляжешь рядом. А я этого не вынесу. Я не хотел твоей жертвы.

– Поэтому ты соврал. Про измену? Про то, что любишь другую? Про всю эту мерзость?

– Да. Я выбрал за тебя. Это самое подлое, что я сделал. Не болезнь – вот это. Я перевёл тебя в другую жизнь рывком. Я… боялся, Лана. Что если ты останешься, и я… – он делает короткую паузу, – а я тогда реально думал, что это вопрос пары месяцев, не больше. Я написал завещание, всё подготовил. Но жизнь припасла для меня подарок.

Ком в горле скребёт, и я с трудом сглатываю его. Смотрю на белую дугу под его ключицей и на свой палец, который всё ещё там. Отнимаю руку.

Я взрослая женщина. Я не обязана лечить последствия чужих поступков. Но я обязана смотреть на факты.

– Ты хотел быть благодетелем, – выдыхаю. – А стал палачом.

– Да. Это правда. И я не прошу у тебя скидок.

– Измен не было, – повторяю, как диагноз. – Ты не изменял.

– Не изменял. Было много глупости, паники и гордыни. И ещё была любовь. Такая, какая у меня тогда получалась. Кривая.

Я прикрываю глаза, а когда открываю, Лёша уже дышит ровно, и на его лице нет той остекленевшей маски, что была ещё минуту назад.

Он просто устал. И это, как ни странно, делает его живым.

– Я не знаю, что с этим делать, – признаюсь. – С твоей правдой. Она меня не освобождает, как в кино. Она просто добавляется к моей. И теперь мне ещё тяжелее.

– Я не ожидал облегчения, – качает он головой. – Я ожидал, что ты велишь мне отойти. И я… отойду. Но не исчезну. Я хочу быть рядом с тобой, если ты когда-нибудь… – он не договаривает, и это правильно.

Мы слишком взвинчены сейчас, чтобы принимать какие-то важные решения.

– Я не прощаю тебя. Сейчас – нет. Я даже не знаю, смогу ли. Но я верю. Фактам. Ты не изменял. Ты был трусом. И это… Наверное, это разные статьи.

– Приму любую. Лишь бы приговор был честный.

– Он будет моим. Не твоим. Не чьим-то ещё. Моим.

– Это единственный, который мне важен, – тихо.

Поднимаюсь первой. Он – следом, аккуратно, без резких движений.

– Иди сюда, – подзываю, однако сама делаю шаг навстречу. – Нельзя в таком виде выходить к гостям.

Поправляю ему галстук, перевязывая узел. Лёша смотрит вниз и, кажется, почти не дышит, будто боится спугнуть моё случайное касание.

– Я созвонюсь с юристами.

– Правильно. А я допишу заключение и отправлю снимки. Сегодня же вечером.

– Хорошо. Спасибо.

У двери я останавливаюсь и оборачиваюсь.

– В следующий раз, если станет плохо, не делай вид, что всё контролируешь. Нужно учиться принимать помощь.

Выхожу в коридор с ощущением, будто в руках держу что-то тяжёлое и одновременно хрупкое.

Это не прощение. И не ненависть. Это правда.

Она колет, но не убивает. И, наверное, именно с этого момента можно учиться говорить по-взрослому – не о том, как всё было, а о том, как теперь будет.