Глава 5

*Лёша*

Закрываю за собой дверь кабинета, отхожу к окну и какое-то время просто стою, ладонью упираясь в холодное стекло.

Пульс лупит в виски, фитнес-браслет на запястье мерзко попискивает, вспыхивает красным, сигнализируя о критическом превышении. Я глубоко вдыхаю, считаю до восьми, выдыхаю.

Не помогает.

Заваливаюсь в кожаное кресло, откидываюсь на спинку, и оно жалобно скрипит, возмущенное моими неосторожными движениями.

Мне обещали крутого эксперта, а приехала бывшая жена… Лана. Вброшенная в зал, как граната с выдернутой чекой. Спокойная, собранная, в белой блузе, на каблуках. Давно ли Лана стала носить каблуки? Помнится, она терпеть их не могла. Куда делись круглые очки, что придавали ей шарм? Да и волосы её теперь огненно-рыжие, яркие.

Помню, Лана все косилась на этот цвет, но так и не рискнула покраситься – не хотела быть слишком заметной и привлекающей внимание. Она отчего-то считала себя некрасивой, а потому предпочитала не акцентировать внимание на собственной внешности.

Вместо этого она очаровывала людей другим – умом, обаянием, чувством юмора и совершенно независимым от других мнением по любому вопросу. Она всегда знала, что сказать. Прекрасно ориентировалась в актуальных темах, начиная с политики и заканчивая искусством, в котором любому знатоку могла утереть нос.

Я испытывал огромное удовольствие, когда брал ее с собой на корпоративы и деловые встречи со светилами современного искусства. Мне нравилось смотреть как Лана, не прикладывая усилий, короткой фразой могла размазать по стенке любого надутого индюка в строгом костюме. И пока молодые вертихвостки за столами незамутненно хлопали ресницами и жались к папикам, моя девочка парировала и отражала удары весом в пару сотен атмосфер.

Да, она всегда была хороша в искусствоведении.

Я и влюбился в нее, когда она, еще будучи выпускницей вуза, пришла ко мне на стажировку. Мой частный музей тогда был небольшим, и насчитывал лишь два десятка не самых ценных полотен. Робкая, тихая девушка, от одного проницательного взгляда которой мурашки бежали по телу.

Она отличалась от других.

Не выделывалась, не лизоблюдствовала, не заискивала.

Просто… Работала.

Работала упорно, ответственно, задерживаясь в пыльных архивах до поздней ночи, что и послужило первым шагом для нашего более тесного общения. В одну из таких ночей я дождался ее и вызвался подвезти. А затем, стоя у подъезда и робея, как пацан, осмелился поцеловать.

Нет, не так… Чмокнуть в щеку. Скорей, по-дружески.

Однако этого хватило, чтобы Лана на долгую неделю «заболела». Она так испугалась моего шага, что решила увеличить между нами дистанцию.

И эта неделя стала показательной.

Я понял, что мне тоскливо без ее взгляда, который она так старательно прятала от меня, опуская в пол. Тоскливо без ее голоса, без тонкого аромата парфюма, которым успел пропахнуть архив.

Тогда я поехал к ней и все началось.

А потом закончилось…

Я должен был отпустить ее на эту проклятую стажировку. Должен был. Ведь нельзя хоронить такой огромный потенциал!

Перед ней открывался тогда мир, полный возможностей. Тогда как для меня судьба подготовила иную дорогу – дорогу, полную мрака, неизвестности и боли. И эгоистичным было бы просить Лану делать выбор, потому что я знаю, что бы она выбрала.

Меня.

Потому правильное решение за нее мне пришлось сделать самостоятельно.

Я думал, она уехала навсегда. Но она снова здесь. Сияющая, красивая, уверенная в себе и самодостаточная женщина.

С детьми…

«Мама, мы потрогали нос каменной собаки!» – звучат в голове детские голоса. Я до сих пор слышу их, как эхо, заплутавшее в высоких сводах собора.

А если эти дети – мои?

Черт…

Щёлкаю кнопкой селектора.

– Да? – Голос Андрея из приёмной.

– Зайди.

Он входит почти сразу.

Молодой, энергичный и амбициозный, Андрей очень быстро из мальчика на побегушках превратился в моего незаменимого помощника и, можно сказать, друга. Ему я доверяю как себе. Он же служит голосом разума, когда меня срывает в эмоции. Он же отвечает за эмоции, когда меня блочит и отключает от человеческих чувств.

Андрей приваливается плечом к косяку, ждёт распоряжений.

– Костров звонил?

– Да. Он крайне обеспокоен тем, что отчёт по коллекции ещё не готов. Переживает, что придётся переносить аукцион.

– Не придётся. Наша госпожа эксперт обещала подготовить акт уже завтра.

– Я позвоню Кострову и сообщу, – Андрей разворачивается.

– Стоять, – быстро карябаю на листе бумаги полное имя Ланы. Двигаю по столу. – Пробей всё, что сможешь за последние пять лет. Где была, как жила, с кем работала. Соцсети, друзья и… Дети.

Андрей забирает лист с именем, удивленно вскидывает бровь.

– Всё – это буквально всё? Про твою бывшую жену? Зачем? Я думал, это пройденный этап.

– Твоё дело мои поручения исполнять, а не думать. – В голосе хлещет хладнокровие, которого во мне нет. – Особенно мне интересно узнать про француза. Фабио… Фабьен… Как-то так.

– Француз?

– Жених. Но есть у меня некоторые сомнения…

– Поделишься? – Андрей присаживается на край моего рабочего стола. Смотрит не моргая.

Не отвалит. Дотошный он.

– Он приехал открывать филиал фонда. Для этого требуется гражданство. Вполне возможно, брак… Не совсем настоящий.

– Фиктивный брак? – Загораются с интересом глаза Андрея. – Доказать проще простого. Если хочешь, устраним конкурента на раз-два.

– Нет, – коротко поднимаю руку в воздух. – Мы пока никого не устраняем. Лишь разведываем. Все, иди. Делом займись.

Он не обижается. Кивает и уходит, уже в дверях оборачивается:

– И всё же… Ты уверен, что хочешь снова в это нырять?

– Уверен, – отрезаю, и дверь закрывается.

Тишина. Слышно, как за окном сползает по мостовой внезапно начавшийся дождь. Я кладу ладони на стол, сжимаю пальцы в крепкий замок.

Изнутри шевелится неугомонно почти подростковая ревность – тупая, неуклюжая, унизительная.

В конце концов, мне пятнадцать или сорок пять?

Жених.

С идеальными манерами и отточенными движениями.

Он ей подходит. И, давай начистоту, Одинцов, он ей нужен. Он может дать ей семью, которой ты её лишил. Лишил сознательно. Думал, что подарил ей свободу. Подписал этот чёртов пропуск в другой мир.

Иди. Делай, о чём мечтала. Без меня.

А теперь, когда она рядом, – хочу, чтобы принадлежала.

Не миру и не французу.

Мне.

Браслет снова пищит. Я раздражённо сбрасываю уведомление, нажимаю на экран – зелёные цифры скачут, как кузнечики.

«Успокойся», – велит мне чертов пластик.

Наливаю воды, пью большими глотками. Пальцами нащупываю в кармане пиджака блистер. Лекарства. Правильные, нужные и вовремя. Врач говорил, что мне следует избегать нервной нагрузки.

Смешно, ведь каждый взгляд Ланы – нагрузка.

Закрываю глаза. Перед внутренним взором крутится сегодняшняя плёнка: её ладонь на папке, волосы медной волной на плечах; касание того француза к её талии; две девочки, одинаковые, как отражение в зеркале.

Меня выворачивает.

Я не имею права, да. Но имею обязанность. Если это мои дети, я их уже однажды потерял. Без права апелляции.

Кладу ладонь на грудь. Сердце отбарабанивает нервный джаз, но браслет молчит, а значит, цифры вернулись в допустимый диапазон.

Смотрю на часы.

Если останусь сидеть, сойду с ума. И если поеду – тоже. Но нужно хотя бы попробовать что-то предпринять.

Резко встаю, выхожу из кабинета. Спускаюсь на лифте вниз. В зеркале мужчина, которого я узнаю с трудом. Виски с проседью, щетина, взгляд остекленевший.

Сажусь в машину. Дорогу почти не различаю, она размывается у меня перед глазами.

Я думаю о предстоящем разговоре. Хочется по-взрослому и спокойно. Получится как всегда: я подойду, скажу: «Лана, нам надо поговорить», а дальше нас неминуемо накроет и сорвёт в какую-то мутную эмоциональную жуть.

Мне по сути и не надо много.

Пара ответов. По месяцам. Без имен.

Я сложу всё сам.

Останавливаю машину у подъезда новенькой многоэтажки. Элитный ЖК, панорамные окна и открытые террасы, зеленеющие вертикальные сады.

Делаю шаг к подъезду. Ловлю дверь, когда из неё выходит девушка с собачкой. Просачиваюсь внутрь. Поднимаюсь наверх, на самый олимп, туда, где одной из богинь обосновалась моя бывшая жена.

Браслет снова считывает меня вслух цифрами. Обсчитывает меня как функцию, которую можно разложить на составляющие.

Долго и протяжно выдыхаю…

Жму на звонок.

Время идёт. Секунда, другая. Они тянутся вечностью, перемалывая остатки здравого смысла, что ещё теплятся во мне. Наконец, замок поворачивается. Дверь открывается, и я с отстранённым неудовлетворением понимаю, что даже не подготовил речь.

И не хочу.

Я просто смотрю на женщину, что когда-то отпустил, и с губ моих срывается нечто совершенно неожиданное:

– Я люблю тебя.