Глава 6

*Лана*

Лук шипит на сковороде, обжариваясь в сахаре до сладкой карамельной корочки. Тимьян трещит, раскрывая весь свой аромат. В духовке подрумянивается курица с апельсином и чесноком. Рис в кастрюле тянется к сливочному финалу.

Я обещала девочкам «почти ризотто», без белого вина и пафоса, зато с пармезаном и маминой любовью.

Тюль на открытом окне подрагивает от колыхания ветра. Лучами солнца в гости заглядывает тёплый август. Дождь, который едва успел начаться, закончился, подарив городу свежесть и раскрасив голубое небо радугой.

Соня и Тоня оккупировали гостиную.

На полу – плёнка, на плёнке – листы, на листах – их мир, который воплощается в ярких, кривоватых рисунках.

Они выбрали себе «великих»: Соня сегодня Моне, у неё лужи из кобальта и небо в перламутре; Тоня – Климт, потому что падка на все оттенки золота. Щёки у обеих в краске, локти тоже. Волосы прядями повыпадали из косичек: художницы, что с них взять.

– Мам! – зовёт Соня. – Скажи, лилии – это те, что толстые? Я рисую толстые цветы.

– Толстые – прекрасно, – отвечаю, помешивая рис.

– Они у меня будут волшебными. Их можно перевернуть вверх кармашками, и всё равно будет понятно, что это лилии.

– Вверх тормашками, Сонечка.

– Угу, – кивает она, пропуская мимо ушей мои слова.

– А я клею золото, – сообщает Тоня, в вытянутых руках держа клей ПВА и блёстки. – Это как у того дяди… У дяди Клима.

– Климта, – киваю. – Только клей на пол не капать. У Климта была уборщица, а я за вами убирать ничего не буду.

Девчонки хихикают и переглядываются. Такие похожие они в эти моменты. И так похожи на Лёшку… Каждый раз, когда я это вижу, у меня на секунду глушит дыхание. Память коварная штука.

Я упрямо возвращаюсь к рису, он не должен сбежать.

– Мам, мы открываем нашу галерею через десять минут! – Объявляет Соня и машет ручкой, изображая колокольчик. – Уважаемая публика, готовьтесь!

– Публика уже готова! Сейчас только с ризотто расправится, и всё.

Телефон вибрирует на подоконнике.

– Oui, Фабьен.

– Ma chérie, я уже лечу. У Нико был сложный день. Он… как вы говорите… перегрелся. Но одна милая женщина в опеке позволила мне взять Нико с собой на выходной. Ты и девочки не против?

– Мы только за. Не спеши. У нас тут открытие выставки века. Вы с Нико успеете как раз к вернисажу.

– Прекрасно. Я возьму мороженое. Для всех.

– Только без орехов!

– Bien sûr, я помню, – отключается.

С улыбкой убираю телефон, выключаю рис, снимаю сковороду с огня и накрываю курицу фольгой, чтобы дать ей немного «отдохнуть».

Вот бы и мне накрыться фольгой и отдохнуть немного…

Прячу яркую прядь волос за ухо, вытираю ладони, иду в гостиную: там уже выставлены работы на стульях, на подоконнике, на крышке пианино, которого не трогает никто, кроме грызущей время пыли.

– Леди и джентльмены, – торжественно объявляет Тоня, – приглашаем вас на закрытый показ!

– Вход только по приглашениям, – добавляет Сонька и вручает мне вырезанное из картона сердечко.

Звонок в дверь режет воздух трелью. С подозрением кошусь на дверь: как Фабьену удалось добраться так быстро?

Иду открывать, но за дверью не Фабьен.

Лёша.

Улыбка сползает с моего лица, как крем с горячего бисквита.

Он стоит на площадке – высокий, в чёрном пиджаке, обтягивающем внушительные плечи, глаза – как серое небо во время грозы, никуда не девшаяся мужественная красота.

На запястье пищит негромко браслет, но Лёша быстрым, словно отточенным и привычным движением глушит его.

Мы смотрим друг на друга секунду, другую…

– Я люблю тебя, – выпаливает вдруг он и сам словно пугается собственных слов. Заторможенно моргает.

И я тоже глупо хлопаю ресницами, не зная, куда деть руки, ставшие вдруг словно чужими, лишними и мешающими.

– Одинцов, ты сдурел? – Первой прихожу в себя и иду в оборону. Шагаю за дверь, прикрывая её за собой. – Заявляешься ко мне спустя пять лет с какими-то идиотскими признаниями! Чего ты ждешь? Ответных реверансов?! Их не будет! Прости, но с меня хватило того, что ты сделал.

– Нам нужно поговорить, Лана.

– Нет. Поговорить, судя по всему, нужно тебе. Поговорить, очистить совесть, получить индульгенцию. Убедиться, что ты не такой уж хреновый человек, и я не слишком-то пострадала от твоего предательства. Но знаешь что, Леша? – Гнев во мне вскипает, и я гоню по уже накатанной колее. – Ты именно такой хреновый человек! Ты меня сломал. Разрушил до основания. В пыль растер мою и без того слабую веру в себя, а теперь, словно ничего не было, являешься на порог моего дома и несешь ахинею полную! Хочешь моего прощения? Не получишь ты его!

– Я не прощения твоего хочу, – опускает взгляд. Склоняет виновато голову. – Лишь пару минут твоего времени. Я должен объяснить.

– У тебя есть минута, – смыкаю губы в плотную линию и складываю руки под грудью. – Время пошло.

– Все дело в том, что я болел, – говорит он и морщится так, будто со словами вытаскивает из своей груди ржавый гвоздь. – Серьёзно болел.

– До того, как изменил, или после? Или прямо во время? Извини, я немного запуталась в хронологии.

От моего вопроса он морщится, как от пощёчины.

Ничего. Терпи, Одинцов. Ты в своё время тоже залепил мне нехилую оплеуху.

– Не было измен. Никого. Никогда. Это была ложь. Я… – Тяжело сглатывает. – Я думал, что меня не станет.

Его признание запускает глубокий мыслительный процесс.

Глупая, иррациональная, трепетная Лана внутри меня вопит о том, что я должна прислушаться, расспросить подробней, сопоставить факты. Однако твердая, упрямая и циничная Лана против такого поворота событий. Она не верит больше подлецам и предателям, и точно знает, что если человек обманул однажды, то ему ничего не стоит повторить этот финт снова.

Разве можно доверять Одинцову?

С какой радости?

– А, то есть ты решил, что умираешь, – говорю я тихо, подытожив все в своей голове, – и для пущего эффекта сообщил жене, что любишь другую? Великолепный гуманизм, Лёша. Браво. Занесем это в список лучших практик.

– Я хотел, чтобы ты уехала, – он смотрит в упор на меня, не отводит глаз. – Чтобы ты выбрала не меня, а эту стажировку. Чтобы ты не залипла в больницах, не сидела со мной на капельницах, не смотрела, как я… – он обрывает самого себя. – Я хотел, чтобы ты жила. И ненавидела меня, если так легче.

– Тебе было легче, – поправляю. – Даже если твои слова правдивы, в чем я сильно сомневаюсь, то… Ты решил все сам. За меня.

– Я подарил тебе свободу.

На миг прикрываю глаза от усталости, что наваливается гранитной плитой на хрупкие плечи.

Делаю глубокий вдох.

– Ты лишил меня права выбора. Разрушил нашу семью. Это не благородство, и не подарок. Это трусость, перевязанная бантиком.

– Лана, я лишь хочу…

– Чего? Чего ты хочешь? Чтобы я поверила в эту чушь? Не будет этого! – Разворачиваюсь резко, взметнув в воздухе волосами. – Уходи!

Но не успеваю пуститься в бегство – Лёша перехватывает меня за плечо, рывком поворачивает к себе и вжимает в дверь, крепко придавливая телом.

– Я не могу, Лана, – шепчет, склоняясь ближе.