Глава 13

Демид. Готовлю ужин к приходу мамы. Каждый её визит – проверка на прочность. Наши встречи мало напоминают уютные посиделки, скорее, позиционную войну. И я выбираю место для линии обороны. Сегодняшний ужин – это фронт. Мама предпочитает заходить с фланга. Сначала наверняка отпустит комментарии про пустые подоконники без цветов, вздохнёт, упрекнув меня в отсутствии скатерти, а потом ударит по тылам: «Ты всё ещё один?» Но я намерен держать строй. К её штурму у меня готов свой гарнизон: стальные нервы, спокойствие, контроль. И мясо, запекающееся в духовке. Я не видел Марину три дня. И в голове всё навязчивей крутится мысль, что надо бы зайти, узнать, как она, как Лера. Но я прекрасно понимаю, чем это закончится. Она выставит меня. Она умеет. Вежливо, даже с улыбкой, но так, что не останется сомнений, что мне там не рады. Зайти – значит опять подставиться под её холод. А холода от неё не хочется больше. Я дурак, да? Мечтаю о женщине, которая совершенно осознанно предпочла мне другого мужчину. И всё равно не могу перестать думать о ней. Сам факт того, что я живу в этой квартире, напротив Марины, до сих пор не укладывается в голове. Между нами всего метр. От моей двери до её – один широкий шаг. А по ощущениям – целая пропасть. Удивительно, как легко я сюда въехал, будто само место меня позвало. Хотя на деле я выстроил целую схему, чтобы всё сложилось именно так, как мне нужно. Я начал искать возможность сблизиться не напрямую. Потому что знал, чем это может кончится. Случайностей я не ждал – я их создавал. Узнал, что в этой квартире живёт пожилая женщина, одинокая и уставшая от топающих детей этажом выше. Мы встретились. Я предложил ей вариант получше: двухуровневая квартира в доме, что я сдал парой месяцев ранее, с лифтом, с охраной и видом на набережную. Всё оформил через риелторов, не отсвечивая. Переезд моя невольная сообщница приняла с воодушевлением, и вот, спустя две недели, я уже стоял у своей новой квартиры, гипнотизируя взглядом дверь напротив, как идиот. Мне казалось, этого будет достаточно. Просто быть рядом. Не вмешиваться, не лезть, не напоминать о себе. Но когда ты каждый день слышишь, как кто-то смеётся за тонкой стенкой, когда шаги становятся узнаваемыми – просто быть рядом становится невыносимо. Я мог бы не узнать вообще. Мог бы не узнать о том, что у меня, возможно, подрастает дочь. Всё началось с разговора на офисной кухне – Аня, новая девчонка в моей фирме, рассказывала о том, как работала «Горизонте». Имя Марины, оброненное вскользь, резануло по ушам. Сложно на сто процентов избегать человека, когда вы крутитесь в одной сфере. – У неё дочка такая лапочка, – продолжила Аня. Я тогда только хмыкнул. Подумал – ну, супер. Хоть кто-то наконец сделал её счастливой, раз я не смог. А потом Аня сказала возраст ребёнка. Четыре. И вот тут внутри меня что-то резко встало на место и в то же время развалилось. Четыре года. И с того момента всё закрутилось. Я не мог не проверить. Не мог забыть. Не мог больше делать вид, что всё, что нас связывало, истлело без следа. И если Лера – моя… Я должен знать. Должен быть рядом. Вот так я и оказался здесь. Против своей логики, против гордости, против всего, что когда-то считал самоуважением. Запах еды становится насыщеннее, поднимается вверх, и я убавляю огонь. Вдыхаю – вроде получилось. Просто, быстро, но съедобно. Мама наверняка будет у меня с минуты на минуту. Она пунктуальна до безумия, и если сказала, что будет в шесть, значит, в пять пятьдесят девять уже будет жать на звонок. Я её знаю. Звонок в дверь раздаётся в шесть ноль-ноль, как выстрел по расписанию. Открываю. – О, слава Богу, – восклицает мама вместо приветствия. Втягивает воздух, принюхивается подозрительно. – Что это ты там готовишь? – Запекаю мясо. Проходи. Мама идёт по коридору, попутно рассматривает интерьер. – Ну хоть стены ровные. Хотя вот эту комнату стоило бы перекрасить. Холодно от неё. И цвет… Что это вообще? Мышиный? – Серо-зелёный. Я так и хотел. – Хотел… – Закатывает глаза. – Пусто у тебя тут как-то. А где шторы? – В магазине. – Мхм… Уютно тут, как в кладовке. Хоть бы цвет какой добавил. Или плед на диван. Ну вот хотя бы плед! – Это называется минимализм. Меньше пыли, больше пространства. – Пространства? Демид, тут эхо! Вот сюда просится хороший шкаф или хотя бы комод. И ковёр. Ты когда-нибудь слышал о коврах? Они делают дом уютным, в отличие от этой бетонной серости. – Уют – понятие субъективное. Мне всё нравится. Мама поджимает губы, двигается дальше. На ходу щёлкает выключателями. – Хоть посуду успел расставить, – заглядывает в гостиную на накрытый стол. – А где твоя скатерть? Та, что я тебе дарила? – В шкафу, где ей и место. – Что значит в шкафу?! Она льняная! Я её в магазине выбирала два часа! Показывай, в каком шкафу! – Мам, ты пришла ужинать или проводить инвентаризацию? – Я пришла к своему единственному сыну, – мама драматично качает головой. – Который, к слову, совершенно не ценит мой труд и эстетику. Ну ладно. Что у тебя на ужин? – Говядина с овощами. В духовке. Без ковра и скатерти, уж извини. Она садится, подравнивает по видимой лишь ей линии ложку и вилку. – Надеюсь, хоть мясо ты купил нормальное, а не эту жвачку, что продают в супермаркетах. – Вот ты и скажешь, когда попробуешь. – А что за район такой ты выбрал? – Морщится. – Скучный. Парк далеко, магазины маленькие. Мне не нравится. Тихо, как в санатории для пенсионеров. Зачем ты вообще сюда переехал? У тебя была твоя замечательная квартира прямо в центре города. Если уж приспичило менять квартиру, надо было ко мне поближе перебираться. Вон, в моём доме этажом ниже трёшка хорошая продаётся. Там и до тёти Люды недалеко. Все свои рядом. – Именно поэтому я и переехал сюда, чтобы от своих подальше. – Вот ты всегда так. Будто я тебе чужая. А я, между прочим, ради тебя всю жизнь… – Да-да, я знаю, – перебиваю. – Ты родила, вырастила, воспитала. Спасибо тебе. Правда. Но это не даёт тебе права диктовать мне, где и как жить. Она фыркает, отпивает маленький глоток сока из стакана. – Всё у тебя не по-людски. – Мам, мы можем закончить прямо сейчас, чтобы не тратить нервы и время, – складываю на груди руки. Сложно с ней. Очень сложно. Слово поперёк – обижается. А не отражать её атаки тоже нельзя, потому что иначе она решит, что может двигать мои границы по своему усмотрению. – Бестолковый ты, Демидушка. Всё наперекосяк. Живёшь один, как дикарь, – мама уязвлённо задирает подбородок. – Пристроиться бы тебе к кому-нибудь. – Мам, я что, вагон поезда? – Накладываю ей в тарелку салат. – Тебе бы женщину в дом. Такую, которая всё бы тут организовала. – Мы оба знаем, что ты не женщину найти мне хочешь. Ты хочешь копию себя. Только помоложе. Она кивает, будто я всё равно не понял главного. – Перестань. Я просто хочу, чтобы ты не жил как затворник. У нас на работе Ниночка есть. Такая девочка – загляденье! Скромная, тихая, и главное – коренная москвичка. У неё, между прочим, две квартиры в собственности. Одна от бабки досталась, вторая от матери. Представляешь? Откладываю вилку. Аппетит пропал окончательно. – И что, мне их на засолку пустить, эти квартиры? – Не начинай, Демид. Просто подумай. Девочка с приданым. Серьёзная. А ты что? Всё один. – Мама, я каждый месяц дома сдаю. Мне не нужно приданое, чтобы в бюджете не тесно было. Женщина, по моему скромному мнению, ценна сама по себе, а не квадратными метрами, что ей бабушка оставила. – Глупости. Обмен должен быть равноценным. Ты вложишь чувства, она – стабильность. И не надо мне вот этого: «любовь, душа». Я за практичность! – Не желаю больше слушать. Забудь. Пару минут мы ужинаем в тишине. Молчание – единственный способ избежать конфликта с маминым-то характером, полным шероховатостей. И я запарился, откровенно говоря, обруливать эти неровности. Люблю её, конечно, но… Сил моих нет. – Соседи-то хоть нормальные? – Поднимает мама взгляд от тарелки. – Прекрасные. Ты не поверишь, кто живёт напротив. – Если это не Олег Газманов, я не впечатлюсь, – улыбается миролюбиво. Отправляет кусок мяса в рот. – Нет, не Газманов. Марина. – Какая ещё Марина? – Та самая. Моя Марина. Мама перестаёт жевать. А судя по краснеюще-синеющему лицу, кусок мяса встаёт у неё прямо посреди горла. – Что? – Марина. Моя бывшая жена. – Ты с ума сошёл? – У неё словно срывает стоп-кран. Мама вспыхивает, как сухая бумага. – Зачем ты поселился рядом с этой… С этой вертихвосткой? Ты что, надеешься, что она тебя обратно позовёт? Она же тебя, как последнего мальчишку, за нос водила! Позор! Унижение! А тебе не приходило в голову, что она опять тебя заманит? Эта… Эта актриса из погорелого театра! Кто знает, сколько у неё этих мужиков было после тебя! – Мама, хватит! – Повышаю голос. – Нет, не хватит! – Мама не остаётся в долгу. – Я тебя на свет родила, я тебя растила! Не для того, чтобы ты жизнь себе испортил, вляпавшись снова в эту грязь! Тебе стоит держаться подальше от этой выскочки и её выродка! Я застываю в напряжении. В голове, как при монтаже, прокручивается наш диалог, отматываясь назад. Ни слова. Я не проронил ни звука про ребёнка, ни единого намёка. В теле нарастает тугая злость. Она разливается под кожей, распирает грудную клетку, вытесняя воздух из лёгких. Носом медленно втягиваю воздух – только бы не сорваться, только бы не дать этой ярости выйти наружу… – Что ты сейчас сказала? – Что? – Моргает мама часто. – Я не говорил тебе про ребёнка. – Как? Ты только что сказал… Сказал… – Нет. Это ты сказала. Её выродок, – челюсти сжимаются. Голос садится так, что я сам едва узнаю его. – Что это значит?