Глава 15

Демид. Стучу. Тихо, потом чуть громче. За дверью слышится шорох, дверной замок щёлкает. Марина открывает, и мои брови сами собой взлетают вверх. Она серая. Уставшая. Плед на плечах, спутанные волосы, под глазами синева. Глаза тусклые, и кажется, вот-вот закроются. – Марина? – Если ты пришёл меня терроризировать, уходи, – хрипит. Голос срезан почти до шёпота. – Я сегодня не расположена к словесным поединкам, а фехтовать на рапирах ещё не научилась. Отодвигаю её в сторону, прохожу в квартиру. Удивительно, как легко она уступает. Без сопротивления, без злости. Это уже не бой – это остатки былой обороны. Такая она хрупкая сейчас, уязвимая. Моя. До самых кончиков тонких пальцев. До последней родинки, включая ту, что прячется под полусферой шикарной груди. Каждой клеточкой тела она – моя. Во мне сидят тысячи слов, что копились пять долгих лет. Они ждут выхода. Они хотят быть озвученными. Я должен сказать, как она прекрасна. И как сильно я люблю её. Открываю рот, чтобы начать фонтанировать приятностями. – Ты плохо выглядишь, – вырывается из меня очередная хрень. Браво, Разумовский! Мастер красного слова! – А ты как всегда галантен, – сухо усмехается Мари. – Что с тобой? – Ничего, – ворчит, плотнее закутываясь в плед. Прикладываю ладонь к её лбу – горячо. Лава. Кипяток. – Ты заболела? – У Лерки в садике эпидемия ветрянки. Карантин. Ты бы тоже шёл отсюда, заразишься. – Я в детстве переболел. А Лера как? – Прекрасно. На ушах стоит, – чуть улыбается, и от её улыбки мне привычно сносит голову. – Так, всё с тобой ясно. Иди-ка ты в постель. – Какую постель, Демид, ты с ума сошёл? У нас дедлайн, проект нужно закончить! – Ты горишь, Мари! – Нет, это сроки мои горят. Я не могу сейчас валяться без дела. Я должна работать. – И что ты сейчас там поработаешь с квадратной головой? Много толку от тебя будет? Иди. Ложись. Ты пила жаропонижающие? – Нет, от них в сон клонит. Нельзя спать. – Почему? – Лерка дома. Кто присмотрит? – Я присмотрю. – Ты? – Округляет глаза. – Вот ещё! Ни за что! – Мари, ты можешь хоть раз со мной не пререкаться, а сделать так, как я прошу? Температуру нельзя переносить на ногах. Хочешь, чтобы всё затянулось на месяц? И тогда точно хана всем твои грандиозным планам и важным проектам. Марина выдыхает. Сдаётся. Всплеснув руками, разворачивается в сторону спальни. Уходит, волоча за собой плед. Иду на кухню. Лера сидит за кухонным столом. Рисует фломастерами и косится на меня. Сосредоточенно, изучающе. И с подозрением. – Как ты себя чувствуешь? – У меня пятнышки, – вытягивает руку. – Да, беда… Голова не болит? – Нет, только у мамы болит. Я слышала, как она плакала. – Плакала? – Угу, – кивает. – Ты не будешь мою маму обижать? – Не буду. – Мама тебя боится. Она мне не говорит. Но боится. – Откровенно говоря, это я боюсь твою маму. – Зачем? – Фыркает Лерка и смеётся. – Мама же – девочка! А девочки не бывают страшными! Мама никогда никого не обижает, – говорит она уверенно и тут же возвращается к рисованию, будто разговор исчерпан. Рассматриваю девчушку, опираясь бедром о столешницу. И во мне что-то надсадно клокочет. Моя дочь… Лоб Маринкин, нет сомнений. Глаза карие, но не совсем Маринины. Мои? Носик – маленькая пуговка, чуть вздёрнутая на кончике. Точно Маринкин. Упрямый подбородок – мой. Я ищу в ней себя, как будто этим могу наверстать потерянные годы. Вцепиться. Привязать. С трудом заставляю себя отвернуться. Лезу по шкафам в поисках кружки. – Лер, а где у вас стаканы? – Здесь, – тычет пальцем в шкаф над раковиной. – Моя с зайцем. Мамина с котиком. Ты можешь взять зелёную без рисунка. Она скучная. Если хочешь, она будет твоей. – Хочу, – с трудом сдерживаю улыбку. Сердце скребётся от нежности, от боли и… Абсурдности момента. Я за эти годы стал чужим даже самому себе, а этот ребёнок уже присваивает мне личную чашку. Ставлю чайник. Моя дочь сидит в двух метрах от меня. И понятия не имеет, кем я ей прихожусь. – Как тебя зовут? – Вдруг спрашивает Лера. – Меня? Э… – Так, для «папы» рановато, да? – Демид. – Демид, а ты умеешь рисовать? – Ну… Палку, кружок, глаза. – А дом? – Дом – да. С окошками и дымом из трубы. Классика. Дома я умею рисовать отменные. Я больше тебе скажу, я даже умею их строить. – А пони? – Нет. Пони – это уже высшая лига. Я не дорос. Лера кивает, будто принимает это как честный ответ. Снова что-то черкает на бумаге. – У тебя нос такой… – Какой? – Ну… Не злой. У одного дяди в магазине был злой нос. Дядя ругался на кассира, и его нос делал так, – Лера пальцами хватает себя за ноздри, растягивая их и возвращая в исходной положение. – А у тебя не злой. Я моргаю. Усмехаюсь. – Спасибо. За мой нос никто меня ещё не хвалил. Чайник выключается. Наливаю воду в стакан, растворяю порошок, размешиваю. – Лерчик, посиди пару минут, ладно? Я проведаю маму. Лера, не отрываясь от рисунка, кивает. Захожу в спальню. Плотные шторы закрыты, создавая в комнате полумрак. Марина, сжавшись под плечом в комочек, спит. Щёки пылают, ресницы мелко подрагивают. – Мари, – присаживаюсь на край постели, осторожно трогаю её за плечо. – Марина, открой на минуту глазки. Я принёс жаропонижающее. Она размыкает веки, привстаёт. Подбиваю за её спиной подушки, чтобы было удобнее. Помогаю сделать первый глоток – горячо, но она терпит. – Гадость редкостная, – морщится. – Согласен. Но температура – ещё хуже. Марина делает ещё пару глотков. – Почему ты плакала? – Озвучиваю вопрос, который меня сейчас беспокоит. – Когда? – Лера сказала, что ты плакала. – Нет. Лера фантазирует. У меня просто слезились глаза. Температура. Светочувствительность. Сам понимаешь. – А если честно? Она отводит взгляд в сторону. – Если честно? – Слабо усмехается. Вбирает в себя воздух, словно готовится к прыжку. – Я просто устала, Демид. Не сегодня. Не от температуры. Вообще. Устала каждой клеточкой своего тела и души. Я только встаю – и уже всем должна. Я должна быть сильной, весёлой, терпеливой, внимательной. Должна работать, заботиться, помнить о прививках, о сроках, о счётах, о запеканке в духовке. Я должна быть мамой, другом, опорой, проект-менеджером, водителем, клоуном, врачом, педагогом и просто… Сильным, ответственным взрослым. А я одна. И если я слягу – всё посыпется. Никто не подхватит. Никто не поддержит. Мне нельзя болеть, нельзя срываться. Нельзя просто посидеть в тишине и признаться себе, что иногда… Иногда мне очень-очень страшно. Что я не железная, как пытаюсь себя убедить. Что мне бы хотелось просто приложить голову к чьему-то плечу и знать – меня поймают и поддержат, если я вдруг не выдержу. Ребёнок – это не работа. Не проект. Его нельзя отложить. Он есть всегда. Плохо тебе или хорошо, есть у тебя силы, или ты пуста до последней капли. Ребёнку всегда нужна мама. Мне нельзя быть слабой. Мне нельзя болеть, нельзя расслабиться. Я должна быть в режиме боевой готовности. Чтобы всё успеть. Чтобы просто быть хорошей мамой для своей дочери. Смотрю на неё во все глаза. Такая хрупкая, уставшая. Но в ней столько внутренней силы… Забываю, как дышать. Ком вины встаёт поперёк горла. Она не просит о помощи. Но каждый её вдох – это крик отчаяния. Тихий, затаённый. – Ты прекрасная мама, Марин. Ты вырастила светлую девочку. Добрую, умную. Ты вложила в неё очень много, и всё вложенное умножится. Кратно. Уж поверь. Она допивает лекарство. Забираю стакан и опускаю подушки, помогая Марине лечь. – Поспи. Сегодня тебе можно ничего не контролировать. – Ты справишься с Лерой? – Мы обязательно что-нибудь придумаем. Найдём, как развлечься. – Не вздумай включать ей мультики перед сном… – Бормочет сонно. – Она потом плохо засыпает… – Хорошо. Не буду. – Спасибо, что выручил… обещаю не эксплуатировать твоё плечо слишком долго… Вымотанная температурой, она мгновенно проваливается в сон. Дыхание становится ровным. Глажу её по волосам. – Моё плечо теперь твоё. Столько, сколько тебе понадобится.