Глава 40

Не, омлет я пожарить вполне в состоянии. Но так прикольно смотреть, как Викушка пытается разбить яйца. А Вик, нахмурившись от усердия, взбивает их с молоком. В общем, пока мы выбрали из миски скорлупу, пока вытерли молоко со стола, уже и Ланка из душа вышла. Моя божественная. Моя красавица. Моя небесная, весенняя, моя легкая, моя сладкая. Боже, как же я ее люблю Моя. И точка. Никому и никогда ее не отдам. Молча подхожу, целую, вдыхаю. Лана… – С добрым утром, – говорю тихо, только для нее. А она лучится счастьем. Моя девочка. – Мама! Мы омлет пожарили! – Угу, – прихожу в себя, отступаю от любимой. – Почти без скорлупы. Ланка хохочет, и этот звук приятнее любой музыки! Журчание лесного ручейка в жаркий день. Боже, как же я без тебя жил?! Ребятня проголодалась. Наворачивают омлет за обе щеки. Безумно горды, что сами его готовили. Ланка смотрит на них с тихой улыбкой, а я на нее. Жена моя. Мать моих детей. – Пап, мы будем кататься на велике? – Вик наелся и готов к бою. – Будем! Дай я только кофе выпью. Он резво кивает, дожидается сестру и улепетывает во двор. А я включаю чайник и, пользуясь тем, что мы снова наедине, притягиваю к себе Лану. Любимая, сладкая, желанная. – А может, – подхватываю ее под бедра, усаживаю на столешницу. – Ромка, ты с ума сошел! – она заливается краской и хохочет. – А что? – я уже втиснулся у нее между ног с вполне определенным намерением, как… Звонит домофон. Нет. Отступаю от Ланы и смотрю на экран. Нет. Не сейчас. Меньше всего хочу сейчас видеть тебя. Мама. . Лана Боже, как мерзко! Вчера Карина, сегодня она… Что им неймется? Сил уже никаких нет. Больше всего на свете сейчас хочу, чтобы нас с Ромкой никто не трогал. Хочу смотреть, как он возится с детьми, купаться в его нежности, любви и ласке. Хочу слушать все то, что он мне бормочет на ухо, уткнувшись в мои волосы. Я больше не хочу перебирать прошлое. Я хочу жить будущим. Но… Есть те, кто готов бороться за то, чтобы все оставалось именно так, как было. Роман стоит у домофона. Сжал губы, руки убрал в карманы. Смотрит на экран и молчит. Ну что ж. Это надо завершать. Подхожу, утыкаюсь носом в его плечо. – Открой, – говорю тихо. Он вздыхает, качает головой, но домофон не замолкает. Она с остервенелой настойчивостю нажимает вызов снова и снова. – Открой, – повторяю. Рома тянется к кнопке. Но убирает руку. – Нет, – разворачивается. – Я там… Понимаю не сразу, но да. Он выходит во двор и идет к воротам. Я иду следом, замираю на дорожке. Я недалеко от него, мне все слышно, но я не уверена, что хочу слушать этот разговор. Отворачиваюсь, смотрю на детей, галдящих на детской площадке. Мои сладкие. Мои победы. Две. – Что, уже с матерью говорить не хочешь? – слышу возмущенный окрик. – Ну что ты. Напротив, – Роман кажется спокойным, даже доброжелательным, но я хорошо его знаю… Я понимаю, что это очень опасное спокойствие. И мать тоже его знает. Замолкает. Сразу же. А вот он продолжает: – Просто здесь живут те, кого ты не хочешь видеть. А я собирался заехать к тебе позже. Кое-что обсудить. – Надо же, – язвит мать. – Ну прости, сынок, я тебя опередила. Мне тоже надо с тобой поговорить! – Не уверен, что это хорошая идея, – с нажимом говорит Рома. От двери не отходит. – Да? Мне к сыну уже надо на прием записываться? – его мать повышает голос, явно пытаясь устроить представление для соседей. – Недаром говорят, что ночная кукушка дневную перекукует! Ты не замечаешь очевидного! – Ты опять работаешь на публику, мама? – слышу в его голосе плохо скрываемый гнев. – А что мне еще остается, если родной сын пропадает, а я до него не достучусь! – почти рыдает Лидия Сергеевна. – Ну что ж, – понимаю, что Ромка думает о том, что нам тут жить. И скандал в тихом респектабельном поселке никого не обрадует. Он нехотя отступает в сторону. – Проходи. В доме есть кабинет. Его мать входит во двор и, конечно же, сразу видит меня. Замирает Кривится. Кажется, сейчас бросится или плюнет, но… – Мама! – тон Романа не оставляет сомнений. Если она хоть что-то сделает, ей не поздоровится. – Ты, конечно же, узнала мать моих детей и мою будущую жену, – произносит он твердо. Она бледнеет. Я киваю. Должен же тут хоть кто-то оставаться разумным. Она вскидывает подбородок и шипя: “Еще посмотрим”, – гордо шагает в дом. . Роман – Проходи в кабинет, – указываю маме на темную дверь в стороне от жилой части дома. Мне почему-то дико не хочется, чтобы она видела разбросанные по гостиной игрушки или, не дай бог, тронула детские вещи. Кабинет. – Лана? – оборачиваюсь к любимой. Она смотрит на меня недоуменно, но тут же все понимает, хмурится. Я киваю ей. – Пойдем вместе. – Что? – вскидывается мать. – Ты без нее уже и с матерью говорить не хочешь? – Один раз уже поговорил, – отвечаю ей, садясь за стол, Лана проходит к окну, останавливается у меня за спиной. – Пять лет жизни потерял, – указываю рукой матери на кресла. Она кривится: – Ничего ты не потерял! Ты прекрасно жил! У тебя была великолепная жена, связи ее семьи! – Мам, – стискиваю зубы, – давай ближе к делу. Мой развод с Кариной дело решенное, и ты знаешь, что Лана тут ни при чем. – Как это ни при чем! – фыркает мать. – Ты унизил Карину! Оскорбил ее семью! Таскаешь за собой повсюду этих детей, – она взмахивает рукой. – Я попрошу тебя, – дергаюсь, но замираю. Чувствую теплую ладошку Ланы на своем плече. Черт! Я что, на свою мать чуть не кинулся? Да уж… Немудрено. Кладу свою руку поверх Ланиной. – Что она с тобой сделала? – переходит на крик мать. – Ослепила! Ты настолько веришь ей! Готов простить все! Она унизила тебя, нагуляла детей! – Мама, это мои дети! – рычу я и все-таки вскакиваю. – Нет! – в радостном возбуждении кричит она. – Нет! Я сделала тест! – лезет в сумку. – Та чашка! – кривится. – Я все-равно не смогла бы из нее пить, – протягивает мне бумаги. – Я отнесла ее в лабораторию! Он не твой сын!