Глава 17

Глава 17

Лёша

Смотреть на дочек… странно. Они похожи на меня, правда похожи, но улыбка — Олина. Кажется, что на одно лицо, но Соня бойкая, а Даша скромная, молчаливая. Это сразу в глаза бросается, пошутил, что их отличить невозможно. Конечно, путать буду поначалу, но девочки разные. Смотрю на напряжённую Олю, и так хочется сказать ей спасибо. За то что оставила, за то, что воспитала. Не верится, но два этих чуда — мои, и я хотел бы стать частью их жизни. Только позволит ли Оля?.. У неё своя жизнь, мне там места нет и, судя по всему, не предвидится.

— Оль, — зову, и девочки тут же поворачиваются к ней, как флюгер. Так синхронно, что невольно накрывает волна умиления. — Ты не будешь возражать, если мы будем видеться каждый день, пока вы тут?

— Нет, — она пожимает плечами, но голос, выше чем обычно, выдаёт. Раздражена. Нам надо ещё поговорить, серьёзно, о будущем. Каким мы его видим? Хотелось бы верить, что одинаковым.

— О, надо же, как у тебя много сегодня посетителей! — Сергей заходит и первым делом подходит к Оле, слабо пожимает её руку, мажет пальцами по ладони. В груди жжётся горячим, стискиваю зубы.

— Держи, у тебя теперь появились новые контакты, как я посмотрю. — Он протягивает мне коробку с новым смартфоном и смотрит на девочек. Хочется прижать их к себе и закрыть руками. Соня хмурится. Смотрит на Олю, потом на него.

— А вы — Серёжа, да? — спрашивает Даша.

— А вы — замечательные Олины дочки, да?

Соня ближе придвигается ко мне, берёт за руку.

— Хочешь, я настрою тебе телефон и вобью свой номер первым? — спрашивает, демонстративно отворачиваясь. Хмыкаю — кажется, у меня появился союзник.

— Ладно, я просто пришёл занести подарок. Зайду позже. Оль, увидимся в обед.

Хмурюсь. Смотрю на Олю и с удовольствием замечаю её раздражение.

— В обед? — приподнимаю бровь, когда он уходит. Девчонки копаются в телефонах: моём новом и своих, и пока не обращают на нас внимание.

— Да, в обед. А что? — Она вскидывает подбородок.

— Ничего. Ну, что там, девчонки, разобрались? А то у меня после травмы голова плохо соображает, без вашей помощи никуда.

Посматриваю на Олю: отошла к окну, делает вид, что её это совершенно не интересует. Встать бы, обнять, пообещать, что мы всё обязательно наладим. Всё сделаю, чтобы так и было!

— А тебя скоро выпишут? — спрашивает Даша. Соня хитро улыбается, протягивает телефон и говорит тихо:

— Мамин номер я тоже записала.

— Спасибо, — говорю одними губами. Мы улыбаемся, как заговорщики.

— Скоро.

— Правда? — Оля резко оборачивается.

— Тебе разве Серый не сказал? Он ещё в пятницу пообещал, что на этой неделе после МРТ позволит вставать. А там и до выписки рукой подать. — Переглядываюсь с Соней, подмигиваю. — Пойдём гулять по нашим местам. Покажем дочкам, где гуляли белыми ночами.

— Да! — восклицает Даша и хлопает в ладошки.

— Маму свою тоже возьмёшь? — спрашивает Оля холодно.

Маму. Только и думал после нашего разговора о ней. Неужели в своём желании устроить мне «самую лучшую» жизнь она пошла на такое? Подложила Люду и сделала снимки… Тошнит от этого. И от того, что про беременность знала. Это вообще в голове не укладывается. За что она так со мной, с нами? А сейчас смотрю на светлые макушки, наполняясь новым чувством, от которого тяжело дышать. Чувство вины не объять — меня не было рядом. Все эти годы Оля тянула их на себе, а мне ли не знать, что такое маленькие дети?! Повинуясь порыву, обнимаю их и прижимаю к себе. Целую поочерёдно в лоб, и они обнимают за шею. В глазах щиплет.

— Спасибо, — всё-таки говорю вслух. Оля смягчается, вздыхает, глядя на нас.

— Селфи! — командую, вытягивая руку. Улыбаемся в экран. — Мама не хочет к нам присоединиться?

— Да, ма, иди сюда!

Оля подчиняется с явной неохотой. Но губы растягивает. Делаю несколько снимков, прежде чем всех отпустить.

— Нам пора. — Оля тяготится этой встречей. Я её понимаю. Наверное. Нет, не понимаю. Я ведь от детей не отказываюсь, помогать буду всем, о чём попросит. Нам только надо узнать друг друга получше.

— Ма, уже?..

— Мама права. Мне надо отдыхать, а вам — придумать, чем займёмся завтра, хорошо?

Нет, я не собираюсь спрашивать у Оли, приведёт она дочек или нет. И так десять лет упустил, сейчас хочу каждый день навёрстывать упущенное, пока есть шанс. Перед уходом девчонки, смутившись, клюют в щёку, выскакивают в коридор, а Оля останавливается в дверях.

— Не думай, что это так просто. Они не всегда такие замечательные.

— Верю. — Не могу перестать улыбаться. Она хочет что-то сказать, но в последний момент только качает головой и уходит.

Эйфории от знакомства с дочками хватило ненадолго: вернулась обида на мать. Она правда это сделала. Как в глаза теперь смотреть? Как верить? После смерти папы она одна у меня осталась, даже понимал её стремление получить от меня внуков, но теперь… Оказалось, что она знала. Что внуки все эти годы могли быть рядом. Сжимаю руку в кулак, медленно разжимаю. Ненависть к матери — не то чувство, к которому можно привыкнуть. Да и ненавидеть её не могу, но и оправдать не получается. С Юлей прицепилась, хотя тут нет никаких сомнений, что ребёнок чужой, а Оля…

— Юленька тебе уже показывала, какой у неё богатырь растёт? — Мама заходит, как всегда не останавливаясь на пороге. В руке знакомый снимок УЗИ, хотя не удивляюсь, если Юля их десяток сделала и раздала каждому потенциальному папаше.

— Когда ты хотела мне рассказать про Олю и её беременность? — спрашиваю, стараясь говорить спокойно. Вижу — нервничает, глаза начинают бегать. Но мама была бы не мамой, если бы не умела быстро брать себя в руки.

— Значит, узнал.

— Узнал. Так когда ты хотела мне рассказать? На смертном одре?

— Тон убавь. Я думала, она аборт сделала.

Спокойно. Медленно-медленно втягиваю воздух носом. Только бы не сорваться на крик.

— Ты сделала так, что она сбежала перед свадьбой, а потом выгнала, когда она пришла рассказать о беременности. Почему?

— Сам подумай, почему! Зачем нам эта нищенка со своими щенками, когда можно породистую девушку с хорошей родословной взять?!

— Ты за кого меня принимаешь? — резко сажусь, игнорирую тупую боль — мозг как будто черепную коробку догнал. — За премиального кобеля, что ли? А ты у нас, получается, элитный заводчик?! Какое право ты имела решать за нас?!

— Лёшенька, успокойся. Тебе нельзя нервничать. Ложись. Давай, помогу. — Она частит, пытаясь уложить, но я сбрасываю её руки. Невозможно даже воздухом одним с ней дышать, не то что терпеть прикосновения.

— Ты хоть понимаешь, чего меня лишила? И ради чего?! Ради таких вот Юлечек? Теперь ты счастлива?

— Я всегда всё для тебя делала! И сейчас тоже! Ты вообще уверен, что те дети твои? По ней сразу было видно, что она та ещё шалава!

Что-то с оглушительным звоном лопается внутри. Глядя матери прямо в глаза, говорю:

— Убирайся.

— Лёш…

— Убирайся. Из палаты и из моей жизни. Из нашей, потому что к дочкам я тебе не позволю приблизиться.

— Лёша!

— Воспитывай ребёнка Юлечки. — Сейчас внутри пусто, и от этого хорошо, потому что пустота позволяет не срываться на крик, а говорить спокойно, холодно. — Не знаю, смогу ли тебя простить.

Она уходит без слов, у двери замирает, ждёт, что остановлю. Выдохнув, решительно выходит. Открываю телефон, смотрю на фотографии. Провожу пальцем по экрану. Мои девочки. Все три мои. Даже если Оля будет возражать, я теперь из их жизни никуда не денусь.