Глава 20

Глава 20

Лёша

Как бы ни делал вид, что всё в порядке, внутри скребутся не кошки даже — тигры. Всё встало с ног на голову, и психика отказывается воспринимать перемены. Как жить с открывшейся правдой? Я столько лет верил, что Оля бросила, даже придумал причину, винил себя, считал, что был недостаточно хорош. А оказалось, что всё было гораздо проще и… уродливее. Маму не хочу ни видеть, ни слышать. Она мне жизнь разрушила. Вот так, просто, прикрываясь заботой, лишила меня семьи. Эта пустота, которую всё время чувствовал, десять лет могла быть заполнена. В горе и радости — так, кажется, говорят? Мы бы справились. Вдвоём со всем справились бы, а так, Оля справлялась одна. Не могу представить степень её обиды на меня и мою семью. Вся ирония в том, что я не виноват! И всё равно виноват перед ними.

Одиночеством не тяготился, а сейчас сложно его переношу, даже кот не спасает. Сегодня ходили в кино с девочками и Еленой Михайловной — тёщей. Очень приятная женщина, отнеслась с пониманием, окружила теплом. Перед ней тоже стыдно.

Девчонки такие невероятные! Как теперь жить без них? Не собираюсь. Раз появился, теперь никуда не денусь, и Оле придётся смириться с этим фактом, даже если она не даст мне второй шанс. Её недоверие оскорбляет и унижает. Я ничем не заслужил его, ни одним поступком, когда вместе были. Мы не успели дожить до стадии, когда падают розовые очки. Встречались чуть больше года, тогда в конфетно-букетном казалось, что так всегда будет. По факту мы и не знаем друг друга толком. Только дети крепко связали, теперь уже навсегда. Почему Оля так и не вышла замуж? Спрашивал у дочек, Соня сразу сказала, что мама только меня любит. Наивная.

Сам не понимаю, что к ней чувствую. После стольких лет о той любви речи не идёт. Мы изменились, жизнь вокруг изменилась, появился опыт во всём, включая отношения. То, что Оля не вышла замуж, не значит, что целибат соблюдала. Про себя вообще молчу. Что мне от неё надо? Вдруг права, и дело в том, чтобы с Серым письками мериться? Возможно, есть в этом доля правды, но только доля. Я хочу её вернуть. Хочу узнать ближе. Хочу, чтобы позволила быть рядом. Она всегда красивой была, а сейчас стала холёной. Той, что отлично себе цену знает, и не каждый может позволить себе её заплатить.

Сатору мурлычет и трётся о ногу, опускаю на него глаза. Дочкам он понравится. Может, взять их на ночь? А что: квартира у меня большая, и вечер, проведённый за просмотром фильмов и поеданием пиццы звучит не так уж плохо. Телефон сам ложится в руку, смотрю на номер Оли, разбирает досада: мало ли, вдруг она сейчас с Серым? Мне постоянно на него поправку теперь делать? И как долго, когда они уедут?

Смогу отпустить? Может, о школе договориться, пока время есть? Я ведь имею право в жизни детей участвовать. Кстати, о правах — надо бы себя в свидетельства о рождении вписать. И фамилию пусть меняют. У девочек на месте папы всю жизнь прочерк стоял, надо менять эту несправедливость. Новая волна злости душно прокатывается по груди. Каково маме было жить все эти годы, пытаясь выгодно меня пристроить, зная, что где-то может жить мой ребёнок, её внук? Был бы жив отец, он бы тоже не простил. Она сама себя наказала — видеть не хочу, не то, что слышать. Звонит каждый день, сбрасываю. Надо остыть, а то наговорю, потом жалеть будут. Хотя о чём жалеть? Она за меня всё решила и не пожалела ни разу.

Десять лет. Десять лет — в голове с трудом укладывается. С силой тру лицо, в глазах печёт. В последнее время слишком часто они у меня на мокром месте. Расклеился совсем. Давай-ка тряпка, собирайся, выкатывай план дальнейших действий. На первом месте дочки. Каждая свободная минута — для них. На втором — Оля. Да, именно в такой последовательности.

С машиной вопрос решился быстро: страховая виновника аварии перечислит деньги к концу месяца, пока поезжу на каршеринговой ауди. Серый, конечно, прав — мне пока лихачить нельзя, да и на таблетках ещё сижу, так что езжу аккуратно, как добропорядочный гражданин. Вчера столкнулся в проблемой детских кресел, пришлось немного нарушить правила, но сегодня первым делом еду и покупаю два. Смотрю на них на заднем сиденье со странным чувством — из холостяка резко в почтенного отца семейства…

В больницу попадаю к обеду. Мог бы вообще не приезжать, но нет, не мог бы. Оля сидит в ординаторской, мой кабинет пустой. Юра и Миша заполняют карты. Вхожу — они моментально глаза поднимают, она одаривает коротким взглядом. Воспоминание о вчерашнем поцелуе мешается с вчерашней же обидой на недоверие. Отворачиваюсь первым.

— Что тут у нас? — беру карту у Миши, пробегаю глазами. — Завтра на выписку готовь, анализы в норме. Кстати, все выписки, которые отдали за это время, положите мне на стол.

— Вы нам не доверяете? — ворчит Миша.

— Доверяй, но проверяй! — наставительно поднимаю палец вверх.

— Принести вам кофе? — спрашивает Юра. Я поворачиваюсь к Оле.

— Нет, мы с Ольгой Николаевной сходим в столовую. Вы же не против?

— Не подумал, что на обед у меня могут быть другие планы? — спрашивает она иронично.

— А я настаиваю, — подхожу и кладу руки на плечи. Вздрагивает. Намеренно нарушаю личное пространство, но интуиция подсказывает, что только так её расшевелить и можно. Наклоняюсь к уху: — Я же не завтрак в постель прошу, просто предлагаю выпить кофе.

Смотрю прямо перед собой, в монитор, но толком не вижу, что там написано. Так и тянет опустить глаза в скромный вырез декольте её тёмно-синего платья. Духи она теперь другие носит, хочется прижаться к шее и втянуть запах. Интерны старательно делают вид, что очень заняты, про них вспоминаю, когда она сбрасывает мои руки и возмущённо шипит:

— Сдурел?!

Губы притягивают внимание. Внутри всё трепещет, тяжестью опускается вниз живота. Почти два месяца никого не было, по-любому дело в этом.

— Выпей со мной кофе, Оль, — прошу мягко, выпрямляюсь. Протягиваю ей руку. — Хочу поговорить о детях.

Да, это запрещённый приём, но я буду пользоваться им столько раз, сколько понадобится, чтобы добиться результата. Оля с явной неохотой кладёт ладонь в мою, поднимается и тут же освобождает пальцы. Даже пожать не успеваю.

В столовой немноголюдно: до времени, когда все обычно обедают, примерно час. Мы занимаем столик у окна. В свой стаканчик насыпаю пять пакетиков сахара под насмешливым взглядом.

— Всё ещё любишь сладкое?

— Разве его возможно разлюбить? Соня тоже любит.

— Да. Заметил? — Она всегда смягчается, когда речь о дочках заходит, а мне не надо прилагать особые усилия, чтобы говорить о них.

— Она во сне не разговаривает?

— Разговаривает! Уже успела рассказать?

— Нет. Я тоже разговаривал. Мама говорила, что иногда даже стихи читал… — Осекаюсь. Не лучший повод упоминать маму. Обеими руками обняв стаканчик, смотрю в него, сглатываю. — Прости за неё.

— Ты не виноват, — отвечает она и вдруг касается моих пальцев. Как током пробивает. Вздрагиваю, смотрю на неё. Становится тихо. Все звуки отступают, мы как в тоннеле, когда, кроме нас, никого рядом. Так важно было услышать это!

— Оль, — переплетаю наши пальцы на столе. Она не возражает, смотрит прямо в глаза. — Оль, переезжайте в Питер. Давай начнём всё сначала.

Один удар сердца, другой, третий. Оля молчит, мягко убирает руки со стола.

— Я думала об этом, Лёш. Но это только звучит просто. Переезд, перевод со школой и работой, документы… Жить нам тут негде, там квартиру дали. Я за неё только последний взнос заплатила. У девочек там все друзья. Маму одну оставить? Нет, надо с собой брать, опять же, вопрос с жильём решать… Ради чего? Ради призрачного шанса на семью?

— Почему сразу призрачного? — улыбаюсь криво. Да, звучит всё разумно, но ведь люди срываются с места, переезжают и живут потом счастливо. Она сама в своё время сбежала из деревни и не оглянулась. — Всё решаемо. Я помогу с переездом.

— К тебе сразу? Ну, а что, удобно. Или может в квартиру родителей? Она трёхкомнатная же, да? Ещё в центре. Все страхи твоей матери разом исполним: переедем в профессорский дом всем выводком. — Оля заводится с пол оборота. От неожиданности отшатываюсь. Расправляю плечи. Холодно отвечаю:

— Можно и ко мне, если хотите. Но лучше купить квартиру побольше. Твоей маме однушку возьмём в спальном районе.

— Ты себя слышишь вообще, Лёш? Как ты себе это представляешь?! Спать сразу начнём, да? Ну, а что мелочиться, спали же когда-то, можно и не церемониться. Вот тебе сразу жена и любовница!

Оля говорит тихо, но эмоционально. Да, она точно об этом думала, и не раз: слишком быстро отвечает.

— А почему нет? — начинаю раздражаться. Да, за языком надо бы следить, но куда там, когда она делает шаг вперёд, два назад?! Склоняюсь через стол, почти нос к носу. Смотрю в глаза и тяну: — Не вижу ничего плохого, чтобы снова оказаться в одной постели. И какая тебе разница, сколько лет мы не виделись? С Серым ты вообще знакома не была. Как сильно ты изменилась, Оль?.. Может, доступней стала, мне-то откуда знать?

От пощёчины гудит голова. Потираю щёку, говорю:

— Меня вообще-то бить нельзя. Ещё пару месяцев хотя бы.

— Мудак, — бросает она, собираясь встать. Ловлю за руку, удерживаю на месте.

— Прости. Я так не думаю, правда. И это твоё дело. Конечно, предложение сразу съехаться звучит дико, но давай рассуждать здраво. Давай обсудим плюсы и минусы переезда, а потом будете решать с девочками и мамой. Это ведь не только нас касается.

Она выдыхает и как-то разом сдувается.

— Ты правда так хочешь, чтобы девочки были рядом?

— Конечно. Может, хватит уже во мне сомневаться?

— Я постараюсь перестать. — Оля отворачивается к окну. — Насчёт нас с Сергеем…

— Избавь от подробностей. — Кривлюсь. — Ты — взрослая девочка, которая знает, что ей нужно. Только, — переворачиваю её ладонь, лежащую на столе, и рисую круг в центре, — я вижу, как ты на меня реагируешь.

— Как?

Палец поднимается выше, я легко нахожу пульс. Сбитый. Коварно улыбаюсь, подпираю щёку ладонью, продолжая рисовать узор на ладони. Оля сглатывает. И вдруг выстреливает:

— Скажи, а если ребёнок Юли на самом деле твой? Это не вписывается в идеально нарисованную картину нашего общего мира? Или её поселим с нами?