Глава 23

Глава 23

Оля

Лёша делает шаг и сдвигается в сторону, оставляя меня за спиной, словно защитить хочет. У меня сердце в горле колотится. Эта встреча должна была состояться, но почему именно сейчас?!

— Зачем ты пришла? Могла позвонить.

— Ты трубку не берёшь, решила зайти. Нам надо поговорить. — Быстрый взгляд на меня, легкая рябь раздражения. — Ты теперь с ней?

— Это всё, что тебя волновать может? — Никогда не слышала, что он так с мамой говорил. У них всегда отличные отношения были, иногда даже с перебором в её заботу. — Может, тебя волнует, как дела у внучек? Может, ты хочешь рассказать, как деньги на аборт совала?

Чем дальше он говорит, тем сильнее по телу озноб от ледяного тона. Вымороженный до дна, он вообще не несёт эмоций, только колючий холод. На мгновение даже жалко Тамару Васильевну становится.

— Лёш, мы можем поговорить без свидетелей? — новый колючий взгляд. Делаю шаг, чтобы уйти — не собираюсь становиться эпицентром скандала. Но Лёша ловит за руку, смотрит в глаза и едва обозначает движение головой.

— Говори, что хотела, и уходи. — Он сплетает наши пальцы. — Ты лишила меня семьи, я снова её обрёл. Как мать ты должна быть счастлива за сына. Счастлива же, да?

— Лёш, я считала, что делаю лучше для тебя. Зачем она тебе?! Ну, уехал бы с ней в Воронеж, а потом что? Карьера в захудалой областной больнице? Это не твой уровень, ты сам отлично это понимаешь!

— Ты знала, что мне тогда было плевать на карьеру. Видела, как было плохо после того, как Оля исчезла. И всё равно молчала. Ни слова не сказала.

— Потому что ты сорвался бы к ней! Потому что всё, что в тебя вкладывали, стало бы бесполезным! Ты здесь, ты — величина! К тебе со всей страны едут! А так что?! Ты не думал, что сейчас спасаешь гораздо больше жизней, чем мог бы, останься с ней!

Лёшины пальцы с силой сжимают мои. Скорее всего он этого даже не осознаёт. Под кожей ходят желваки, дыхание тяжёлое, кадык перекатывается по шее. Вижу — держится из последних сил. Тянет низко, с угрозой:

— Значит, чужие абстрактные жизни стали для тебя дороже жизни собственных внучек? Моей жизни?

— Да! Тогда было так! — Тамара Васильевна вскидывает подбородок. Как же они с Лёшей похожи! Одинаковые упрямцы и гордецы. Она не собирается признавать ошибку, потому что верит, что не ошибалась. Не считает себя виноватой. Лёша тоже это понимает. Шумно выдыхает, горько хмыкает и качает головой.

— Надо же. Всё пытаюсь это в голове уложить, да не укладывается. Годы, мам. Ты украла у нас годы.

— Ты бы развёлся через год или два и сбежал бы обратно!

— Может быть! Но это было бы моё решение! — Он с силой бьёт себя по груди.

— Довольна собой? — Тамара Васильевна поворачивается ко мне и презрительно улыбается. — Довольна? Всё-таки попала в семью? Что теперь? Переедешь в Питер и будешь делать карьеру на связях моего сына? На его фамилии? Дочек уже на него записала?

— Я не… — от такого напора теряюсь. Отступаю, и только горячая Лёшина ладонь не даёт сбежать. Меня как в прошлое с головой макнуло, когда она, женщина, которую до этого глубоко уважала и готовилась назвать свекровью, показывала своё место в цепочке ценностей их семьи. Я никто, звать никак, только испорчу жизнь будущему светилу медицины.

— Будет, — твёрдо говорит Лёша. Одно широкое движение, и он обнимает меня, позволяя спрятать лицо на его груди. Широкая ладонь ложится на голову, вторая на спине, и чувствую себя защищённой от всего мира. Такое забытое, сладкое чувство облегчения. Понимания: я не одна. Больше нет.

— Будет строить карьеру, будут фамилии у дочек, будет большая квартира и собака. Может, даже ещё кошку заведём Саторычу в пару. Всё будет, и у них, и у меня. Только тебя там не будет. Положи ключи на тумбочку и прикрой за собой дверь.

Слышу, как гулко бьётся его сердце. Не заходится в стуке, а отбивает чёткий ровный ритм. И каждое слово — взвешенное. Тихий звон ключей кажется оглушительным. Щёлкает, прикрываясь, дверь. Лёша выдыхает и обнимает крепче, прижимается щекой к макушке. Мы стоим так целую вечность, а может, пролетело мгновение, не понять. Наконец он размыкает объятия, выпускает и смотрит серьёзно-серьёзно.

— Ты не против собаки? — спрашивает тихо. Сглатываю. Обратно дороги не будет, а нужна ли она мне?

— Не против, — шепчу, а руки сами ложатся на грудь. Поднимаются выше, к шее. Обвивают и тянут на себя.

Первое касание губ пронзает током. Лёша выдыхает, впивается с силой, приподнимает над полом, толкает к стене. Дыхание перехватывает от напора. Глаза в глаза, он оттягивает нижнюю губу, отпускает и запускает язык рот. Целуемся жадно, жарко, как в первый и последний раз. За все годы, за все пропущенные ночи. Снова и снова, то коротко и часто, то глубоко, влажно. Внутри всё трепещет, задыхаюсь, ловя его губы. Перебираю волосы, забываю обо всём, погружаясь в безумие.

Не помню, кто кого первый начал раздевать. Мы отступаем в глубь спальни, и с каждым шагом одежда падает на пол. Когда его горячая обнажённая грудь касается моей, не могу сдержать стон облегчения: так сильно необходимо чувствовать его. Он роняет меня на кровать, тащит на себя джинсы сразу с трусами. Помогаю, приподнимая бёдра. Дышу часто, глазами лихорадочно шарю по телу.

Когда ложится сверху, наполняет, сладко выдыхаю. Двигаемся в одном ритме, безумном, необходимом. Его губы на моей шее, груди, руки по спине, бёдрам. Ещё, и ещё, так хорошо, что сознание плывёт. Кажется, я о чём-то прошу, кажется, он что-то отвечает, двигаясь сильнее, так, что от шлепков тел звенит в ушах. И от стонов — тоже. Выгибает резко, стремительно. Хватаю воздух широко раскрытым ртом, дрожу, часто сокращаясь вокруг него. Несколько движений, и Лёша низко стонет, толкается последний раз и утыкается лбом в подушку. Держит свой вес на локтях и коленях. Глажу напряжённые лопатки, собираю лёгкую испарину с позвоночника.

Он мычит, целует в шею и выпрямляется на руках. С улыбкой треплю волосы, глажу скулу, губы.

— Я так скучал, — говорит он хрипло.

— Я тоже.

— Спасибо, что даёшь нам шанс. — Трётся о мою щёку, прикрывает глаза. Садится на пятки и насмешливо смотрит на меня, растрёпанную. Ни капли смущения нет, как не расставались вовсе. В свете уличных фонарей фигур Лёши схожа с античной статуей.

— Тебе сложно отказать, когда так просишь, — усмехаюсь и привстаю на локтях.

— Надо было раньше переходить к активным действиям. Сразу, как только тебя увидел.

— Сразу бы ничего не случилось, сам знаешь.

— Знаю.

Он встаёт, тянет руку, подмигивает:

— Идём в душ. А потом я нормально покажу тебе квартиру. И, кажется, где-то есть бутылка вина… Правда, не помню, красного или белого.