Глава 11. Пока не наступило утро

Яна

Двери разъезжаются. За спиной — пустая кабина, тёплый свет, ряд кнопок. Мне нужен один шаг назад, и всё закончится: створки сомкнутся, я поднимусь к себе, между нами снова ляжет бетон.

Я стою.

— Предательница, — повторяю я по-русски то, что он бросил мне по-сербски. — За что, Стефан? Что я тебе сделала?

Он держит меня за плечо и смотрит так, будто увидел впервые.

— За то, что я видел своими глазами, — говорит он. На скулах ходят желваки. — Не делай вид, что не понимаешь.

— Но я не понимаю.

— Денис. Наша спальня. Четыре утра. Его пиджак на стуле, твои волосы на подушке. Продолжать?

Денис. Его шафер, друг, человек, которого я за всё время видела пару раз и всерьёз, и потом ни разу не вспомнила. Я открываю рот и понимаю, что сказать мне нечего, потому что ничего подобного в моей памяти просто нет. Есть вечер накануне: семейный ужин, чай, чугунная голова. Есть утро: подушка, солнце, обычные будни. Между ними — провал. Я крепко спала.

— Не понимаю о чём ты, — говорю я.

Слышу себя со стороны. Так отвечают все, кого поймали за руку.

— Разумеется, — говорит Стефан.

— Раз уж мы вспоминаем ту осень, — говорю я. — Мне тогда пришли снимки. На телефон. Гостиничный номер, полумрак, смятая постель. Ты и Диана Белова на одной подушке, твоя рука у неё на плече. Я смотрела на них и ждала, что проснусь. Вижу, у вас и теперь всё продолжается.

Он застывает.

— Какие ещё снимки? — спрашивает он. — А, подожди, я понимаю. Таким образом ты хочешь свалить всё на меня.

Мы стоим и смотрим друг на друга, и я точно знаю, что видела я. А вот то, что придумал он меня мало волнует. Я даже обсуждать это не хочу. Он видел меня с Денисом. Наверное, во сне. Другого объяснения у меня просто нет.

Но это уже совершенно неважно.

— Ты лжёшь, — говорит он тихо.

— Это ты лжёшь. И прекрасно об этом знаешь.

Мы оба улыбаемся и смотрим друг на друга. Сейчас я могу думать только о том, как скорее закончить общий проект и по возможности больше никогда не сталкиваться. Конечно, это маловероятно, если мы оба работаем в одном здании. Но хотя бы нам не придутся встречаться по своей воле.

Я жду, что Стефан уйдёт. Но он не двигается.

Кабина за спиной не выдерживает. Створки сходятся, лифт уносит пустоту вниз. Теперь, чтобы уехать, придётся вызывать заново. Мелочь. Но этой мелочи достаточно, чтобы продлить наш разговор.

А я не хочу разговаривать.

И вдруг что-то в лице Стефана меняется.

Он тянет меня за плечо к себе. Я успеваю упереться ладонью ему в грудь, но почему-то больше ничего не делаю. Восемь лет я готовилась к такой ситуации, репетировала, прокручивала в голове, как скажу ему что-то такое, от чего он моментально раскается и обо всём пожалеет. Я знала слова наизусть.Но ничего не говорила, а только смотрела в его глаза.

Ладонь Стефана медленно сползает с плеча, пальцы касаются кожи у ворота, затем зарываются в волосы у затылка. Вторая рука ложится на поясницу, горячая сквозь ткань, и он притягивает меня ближе, так что я чувствую его дыхание у себя на коже. Резкий выдох прямо в рот. Тёплый и прерывистый.

Я цепляюсь за лацкан его пиджака. Ткань мнётся в кулаке. Тяну его к себе — не думаю о последствиях, просто не могу не тянуть. Между нами почти ничего не остаётся: тепло его груди, запах кожи. Всё знакомо мне до дрожи.

Стефан медленно касается моих губ.

Он целует меня. Целует так, будто нет ни камер под потолком, ни восьми лет между этим поцелуем и прошлым. Я забываю, где стою и который час. Его рука держит меня за затылок, и я слышу, как сбивается моё дыхание. Потом он отстраняется. Ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо.

Глаза его тёмные. Губы влажные.

— Поехали, — говорит он.

Только слово Стефана…

И я, женщина, которая восемь лет твердила себе, что ненавидит его, киваю. Молча. Потому что говорить сейчас не в состоянии.

Он берёт меня за руку. Пальцы переплетаются. Мы идём к лестнице — лифт где-то внизу, далёкий и ненужный. Я иду следом, смотрю ему в спину, на линию плеч под пиджаком, и внутри поднимается всё, что должно было меня остановить: доводы, здравый смысл. Целая армия всего правильного.

И вся она молчит.Потому что на губах ещё его вкус. А на пояснице — тепло его ладони.

Внизу пусто. Валерий Петрович кивает, глядя в планшет, и я благодарна ему за то, что он глядит в планшет. На улице мокрый ноябрь. У крыльца — чёрный внедорожник. Стефан открывает передо мной дверь.

— Ко мне, — говорит он, садясь за руль.

— Нет, — отзываюсь этом. — Ко мне.

Он смотрит на меня секунду.

— К тебе, — соглашается он, садится в машину и заводит мотор.

И мы едем ко мне.

Всю дорогу я взываю к собственному разуму. Это ошибка — раз. Утром я пожалею — два. Мужчина, который предал, везёт меня в мою постель — три. Я умею считать.

Я складываю в голове короткую фразу, которой всё остановлю: «Останови здесь. Я передумала». Репетирую её. Смотрю на его руку на руле, на пустое место у основания безымянного, где восемь лет назад было кольцо, — и молчу.

Фонари бегут по лобовому стеклу. Дворники ходят туда-сюда. Стефан ведёт машину и тоже молчит. На светофоре он, не глядя, накрывает мою ладонь своей. Я переворачиваю руку и сжимаю его пальцы. Вот и вся моя оборона. Восемь лет строила.

Мы поднимаемся. В лифте он стоит у меня за спиной, близко, ладонь на моей талии, и я смотрю на цифры и думаю, что утром всё это придётся как-то называть. Но утро так далеко. А он — рядом, только руку протяни.

Моя дверь. Ключ проворачивается с третьего раза, потому что рука дрожит. Стефан молча забирает у меня связку и открывает сам.

Мы входим. Я закрываю дверь.

Дальше — без слов.

Он снимает с меня пальто и обувь. Потом наклоняется и подхватывает меня на руки и несёт через прихожую. Я обнимаю его за шею, утыкаюсь лицом в воротник вдыхаю его запах.

Спальня. Он опускает меня на кровать, где я восемь лет спала одна и гордилась тем, как у меня хорошо получается.

Стефан раздевает меня не спеша, как умеет только он. Тело помнит его ладони, их тяжесть, то, как они ложатся мне на кожу, как большой палец обводит косточку на бедре. Я выгибаюсь навстречу.

Он целует ключицу, шею, то место под ухом, где кожа тоньше и где восемь лет назад ему так нравилось прятаться. Жилка бьётся снова, всё тело тянется ему навстречу. Я слышу свой выдох. Слышу, как он произносит моё имя у самого уха.

Я тяну его к себе. Мне мало его рук, мало губ, мало всего. Восемь лет — слишком долгий пост, чтобы теперь растягивать.

— Моја, — выдыхает он мне в плечо.

Я знаю: утром всё изменится. Но до утра далеко, и я отвечаю ему всей собой, без единого слова.

Дальше всё как во сне. Есть его тяжесть и его дыхание в такт моему, темнота за окном и свет фонаря сквозь занавеску. Моё имя, которое он повторяет снова и снова. И в какой-то момент я перестаю понимать, где заканчиваюсь я и начинается он. Восемь лет доводов уходят за одну ночь — тихо и без боя.

Я отпускаю себя. Впервые за очень долгое время.

Потом наступает тёплый покой, полный его дыхания рядом. Он держит меня, я лежу у него на плече и слушаю, как успокаивается его сердце. Надо бы что-то сказать. Надо бы встать, включить свет, вернуть себе контроль. Я лежу и позволяю себе одну ночь ничего не решать вообще.

И где-то под утро я всё-таки засыпаю.