Глава 12. По плану должно отпустить

Просыпаюсь до будильника.

Серый рассвет стоит в окне.

Кровать шириной два метра. Сегодня вторая половина занята.

Стефан спит рядом, отвернувшись к стене, и в рассветном мареве видна линия его спины. Я помню эту спину. Родинку под левой лопаткой, шрам у поясницы от велосипеда в четырнадцать лет, привычку подтягивать одеяло к подбородку и оставлять ступни голыми. Когда-то я засыпала, положив ладонь вот сюда, между лопаток, и слушала, как он дышит. Потом долго училась засыпать без этого. Купила вторую подушку, чтобы класть её под бок. Вторая подушка сейчас на полу.

Сегодня всё иначе.

Есть тёплое одеяло, серое окно и мысль, от которой мне впору выписать себе направление к врачу: я хочу, чтобы он остался. До вечера. До понедельника. Дольше.

Я скучала по нему так, что не описать словами.

И вот теперь он здесь.

Протягиваю руку и останавливаю в сантиметре от его кожи. Тепло чувствуется и так.

Если он сейчас уедет, я снова буду учиться жить без него.

А если останется?

Его рубашка на спинке стула. Брюки — там же, поверх.

Думала ли я, что однажды его вещи снова окажутся в моей спальне? Мне казалось, эта дверь закрыта навсегда.

Простить — не знаю, смогу ли когда-нибудь. Память у меня цепкая, вот в чём беда: она держит всё до последнего слова, особенно если дело касается измены.

Стефан вздыхает во сне, перекатывается на спину, и его плечо касается моего.

Я лежу неподвижно и жду, что во мне отзовётся. Страх. Облегчение.

Приходит и то, и другое — сразу, вместе.

Я так старательно строила свою жизнь. Выверяла каждую линию, доводила до идеала. Всё на местах, всё безупречно, хоть в этой безупречности и звенит пустота.

А теперь посреди этой пустоты лежит мужчина, из-за которого восемь лет назад у меня всё рассыпалось. И мне впервые за эти годы тепло.

Я закрываю глаза. И засыпаю рядом с ним.

Стефан

Просыпаюсь в чужой спальне и первые секунды разбираюсь, где нахожусь.

Серый потолок. Увлажнитель шипит в углу. В воздухе её духи — те же, что восемь лет назад, она даже их не сменила. Значит, вчерашнее мне не приснилось.

Яна спит рядом. Подложила ладонь под щёку, волосы рассыпались по подушке — те самые волосы, которые восемь лет назад я увидел на другой подушке и с тех пор пытаюсь выбросить из памяти каждую ночь.

Я лежу и смотрю на неё, и по всем расчётам мне полагается триумф. План работает. После страстной ночи, Яна спит в полуметре от меня и во сне придвигается ближе. Совсем недавно я расписывал это по пунктам в своей голове: сделать что угодно и переспать, а потом уйти. Уйти так же, как ушла она тогда. Забрать своё и оставить её одну на кровати шириной два метра.

Я справился. Но теперь лежу и понимаю, что радости во мне ни на грамм.

В груди колет. У левого края, там, где обычно тихо. Я прислушиваюсь и начинаю подбирать причину. Спал в незнакомой позе — раз. Вчерашний адреналин у лифта, который до сих пор не улёгся, — два. Кофе, которого за тот день вышло литра полтора, — три. Причин достаточно, любая сгодится.

Большой палец правой руки сам идёт к основанию безымянного и трёт пустое место. Восемь лет этому движению. Я замечаю его и руку не убираю — пусть.

Только вот кольцо не виновато в моих проблемах, и на него не спишешь то, что происходит у меня под рёбрами.

Я смотрю на спящую Яну — на ресницы, на приоткрытые губы, на то, как ровно она дышит рядом, будто здесь ей место, — и называю то, что колет в груди, любыми словами. Усталость. Злость, которая перегорела. Похмелье без единой рюмки.

Любыми словами, кроме одного.

Одно слово я себе запрещаю.

Она просыпается через час. Я слежу, как это происходит: меняется дыхание, дрожат ресницы, потом она поворачивает голову и находит меня взглядом. Готовлюсь к вчерашней Яне — к той, что прямо сейчас скажет «уходи».

Но передо мной другая.

— Привет, — говорит она. Голос со сна низкий. Щека смята подушкой, волосы рассыпаны, и смотрит она открыто, будто это обычное утро для нас двоих.

— Привет.

Мы лежим и молчим. За окном серый двор, этажом ниже гудит лифт, у соседей включают воду. Обычное утро буднего дня, но как-то совершенно непривычно окрашено в тёплые тона. Я протягиваю руку и убираю прядь с её щеки. Вчера она отшатнулась, а сейчас поворачивает лицо к ладони.

— Я думала, будет иначе, — говорит она.

— Как?

— Хуже. — Она усмехается краем губ. — Обычно наутро я встаю, включаю свет и навожу порядок. У меня это хорошо получается.

— Знаю.

— Сегодня порядок наводить лень.

Смотрю на неё и не могу насмотреться.

Она уходит в душ, а я нахожу кухню. Небольшая, каждая вещь на своём месте — вся Яна тут, до последней банки. Кофе стоит там, где я взял бы его и вслепую, и рука сама тянется к нужной полке. На столе — кофемашина. Американо. Ей — без сахара.

Она выходит в халате, с полотенцем на плечах, и останавливается на пороге. Смотрит на две чашки.

— Ты не спросил, — говорит она.

— Чего?

— Как я пью кофе.

Я смотрю на чашку в своей руке и только теперь понимаю, что сделал. Восемь лет, чужой город, тысячи вёрст — а руки помнят её вкусы лучше, чем мои собственные. Мы оба смотрим на эту чашку.

— Садись, — говорит она. — Стынет.

Мы пьём кофе за маленьким столом, и я ловлю себя на том, что тяну время, чего за мной давно не водилось. Потом реальность всё-таки возвращается. Нам на работу. В одно здание. В один вестибюль, мимо девушки на ресепшене, которая замечает всё.

— Я появлюсь через полчаса после тебя, — говорит она. Как будто мысли прочитала.

У двери она подаёт мне пальто. Я одеваюсь, она стоит рядом, руки в карманах халата, и смотрит снизу вверх.

По моему плану всё идёт как надо. Она открылась. Всё получилось. И даже могу ещё раз с ней переспать и тогда уж должно отпустить.

Но отпустит ли?

Я спускаюсь, один пролёт за другим.

И пока в голове моей путаница.