Глава 14. Там, где заканчивается прошлое

Яна

В пятницу Матвей приходит ко мне с двумя стаканами кофе.

— Американо. Без сахара. — Он ставит стакан на угол стола. — Очередь была из шести человек. Считай это подвигом.

— Считаю.

Он падает в кресло напротив, вытягивает ноги и смотрит, как я подписываю акты. Обычная пятница. Мы так сидим по многу раз в месяц: я работаю, он рассказывает про свои серверные дела, я вставляю «угу» в нужных местах.

— Ты уходишь в семь, — говорит он.

— Что?

— Ты стала уходить в семь. Раньше сидела до девяти. А когда я приносил тебе еду, ты злилась. — Он вертит стакан. — И почту читаешь по утрам с опозданием. Раньше письма от тебя приходили в шесть сорок.

— За мной, оказывается, ведётся наблюдение.

— За тобой ведётся дружба. — Он улыбается. — Просто ты изменилась, Ян.

Я откладываю ручку. Мне бы отшутиться — я умею, у меня на такие случаи заготовлено штук пять фраз. Но Матвей смотрит на меня прямо, и вранья он заслуживает меньше всех в этом здании.

— У меня всё хорошо, — говорю я. — Впервые за долгое время.

— Из-за него?

Вот так. Без подхода, без разгона.

Я молчу.

На лице Матвея появляется тень, но он быстро справляется с эмоциями.

— Понял, — говорит он и допивает кофе. — Ну, раз хорошо, значит хорошо.

— Матвей.

— Всё нормально. — Он встаёт, вешает рюкзак на плечо, у двери оборачивается и улыбается мне так же, как всегда. — Периметр я закрыл, спи спокойно. И ешь что-нибудь кроме салата из контейнера.

Матвей уходит. Я сижу с недописанным актом и с неприятной ясностью понимаю, что Матвей только что проглотил обиду.

Вечером Стефан зовёт меня к себе.

Он живёт в двадцати минутах от офиса, в доме с консьержем и лифтом. Квартира большая и пустая: диван, стол, кресло, шесть коробок вдоль стены, к которым он за месяц так и не подошёл. На кухне — плита, две сковороды и полка со специями, где стоит явно больше банок, чем у человека, который ужинает в ресторанах.

— Готовлю я, — говорит он, снимая пиджак и закатывая рукава. — Ты сидишь.

— Я умею резать овощи.

— Я помню, как ты умеешь резать овощи. Сиди.

Он ставит телефон на подоконник, и по кухне идёт музыка. Женский голос, гитара, ритм, который тянет качнуть головой. Сербская.

Стефан жарит мясо, достаёт из холодильника банку с чем-то красным и кладёт передо мной хлеб.

— Айвар, — говорит он. — Мать одного моего прораба делает. Он привозит мне трёхлитровыми банками.

Я пробую. Сладко, остро, вкусно до неприличия.

— Ещё?

— Всю банку.

Он смеётся, и я вдруг понимаю, что за восемь лет ни разу не слышала, как он смеётся вот так просто.

Мы едим за маленьким столом. Он наливает мне ракию на два пальца, я делаю глоток и минуту молча дышу.

— Живели, — говорит он.

«За жизнь». Я ещё помню, что означает этот балканский тост.

— Ты меня травишь.

— Я тебя привожу в чувства.

А потом Стефан рассказывает, как приехал в Белград восемь лет назад с одним чемоданом и кучей планов. Как первые полтора года спал в офисе на диване, потому что домой идти не хотел.

А я не знаю, что ему ответить. Потому что в то время я не просто не хотела идти домой, а я вообще ничего не хотела.

Я держу рюмку и молчу.

— Ты снилась мне через день, — говорит он. — Я просыпался в четыре утра и лежал до рассвета. Ходил на приёмы, знакомился с приличными женщинами, иногда даже ходил на ужин. Восемь лет, Яна. Я перепробовал всё, чтобы тебя забыть.

— И что сработало?

— Ничего.

Музыка на подоконнике меняется на медленную. За окном ноябрь, десятый этаж, огни города внизу.

Я говорю ему то, чего не говорила никому.

Про первый год после развода, когда я работала за еду, потому что фамилию сменила, а с ней потеряла половину знакомств. Про то, как отсортировались друзья и как я до сих пор помню, кто перестал отвечать первым. Про маму, которая приезжала с кастрюлей борща и делала вид, что просто была рядом. Про то, как открыла агентство назло и первые два года держала его на одном упрямстве. Про кровать шириной два метра, которую купила специально, чтобы доказать себе, что мне хорошо одной.

Он слушает так, как умеет только он: молча и внимательно.

— Я гордилась тем, как хорошо у меня получается, — говорю я. — Восемь лет гордилась.

— Я знаю.

— Ты ничего не знаешь.

— Знаю. — Он ставит рюмку. — Я тоже гордился.

Мы сидим на его пустой кухне среди нераспакованных коробок, и несмотря на грустую тему, мне тепло так, что становится страшно.

Стефан

Она засыпает на диване до полуночи — под музыку, подобрав ноги, с моим пледом.

Я сижу в кресле напротив и смотрю на неё.

В квартире тихо. На столе стоят две тарелки и банка айвара. За окном горит Москва, до которой мне сегодня нет никакого дела.

Я думаю о том, что рассказал ей сегодня всё. Про диван в офисе, про четыре утра, про женщин, которые были не она. Ни один человек на свете этого не слышал. Я держал это восемь лет и выложил за один вечер, между мясом и ракией, потому что она спросила и потому что мне захотелось ответить.

Тяну руку к рюмке и застываю на середине движения.

Перебираю в уме последние часы и понимаю, что за столом на кухне у меня ни разу не заныло под рёбрами. Ни разу за пять часов.

Отпустило.

Как будто восьмилетняя рана затягивается.

А потом до меня доходит, почему так происходит.

Пустое место на пальце больше не болит, потому что я перестал жить в той ночи. Я не хочу больше ни доказывать, ни возвращать своё, ни оставлять её одну на кровати шириной два метра. У меня в столе спрятан ежедневник с планом, и этот план сегодня умер, тихо, у меня на глазах, между мясом и второй рюмкой.

Я проиграл. Себе же и проиграл, вчистую.

Женщина, которую я собирался использовать, спит в двух метрах от меня, подобрав ноги под мой плед, и я смотрю на неё и наконец называю то слово, которое запрещал себе всё это время.

Я её люблю.