Глава 16. Пункт пятый

Яна

Коричневая кожа, стёртые углы. Этот ежедневник я знаю. В четверг вечером, когда я спустилась к нему на шестой, Стефан торопливо убирал его в ящик стола. Я тогда решила, что там договоры, и удивилась, что Стефан Радич умеет суетиться.

Опускаюсь на корточки. В юбке-карандаше это не слишком удобно.

Ежедневник лежит на одном развороте, корешок в этом месте треснул. Сверху знакомым почерком выведено: «Корсакова».

Моя фамилия. Та, которую я вернула себе восемь лет назад, чтобы жить без него.

Я читаю. Машинально, по диагонали, выхватывая главное.

1. Она ждёт удара. Дать ей всё, кроме удара.

2. Стать удобным. Сроки, правки — навстречу во всём.

3. Стать опорой. Она привыкла держать всё сама. Закрыть собой каждую щель, откуда сквозит.

4. Мелочи. Всё, что она любит. Пусть видит, что я помню.

5. «Веранда». Тот же стол. Там она поплывёт.

6. Дать ей поверить.

7. Уйти. Первым.

Срок — месяц.

Я дочитываю до конца, и первая мысль у меня глупая: Корсаковых в Москве много. Ровно так я успокаивала себя в тот вечер, когда Матвей сказал «Радич Инвест».

Возвращаюсь к началу и читаю медленно, ищу подвох.

Ищу, где зачёркнуто. Одна черта, галочка на полях, слово «отмена» — мне хватило бы чего угодно. Бумага чистая. Все семь пунктов стоят на своих местах, ровным почерком, которым он когда-то оставлял мне записки на холодильнике.

Переворачиваю лист: у договора я всегда проверяю оборот. Там сметы по второй очереди «Северного дома» — кубометры, цены поставщиков, телефон какого-то прораба из Твери. Я и бетон на одном листе. Меня, правда, вынесли на лицевую сторону.

В углу разворота стоит дата. Этот день я помню. Накануне вечером Стефан пришёл в мой пустой офис сверять сроки, которые можно было прислать письмом, и почти меня поцеловал. Я его выгнала и полночи ругала себя за дрожащий голос. А он в это время сидел и писал пункт первый.

Пункт первый. Три дня я ждала удара. Заготовила речь на случай, если он снова полезет. Вместо удара пришли вежливые письма.

Пункт второй — Лера с её «они золото». Все правки за один день, «как вам удобно». Удобно, да.

Пункт третий. В пятницу, у него на кухне, я рассказала ему то, что знала только я: про первый год после развода, про кровать шириной два метра. Он тогда внимательно слушал.

Пункт четвёртый стоит у меня на столе. Бутылка воды с лимоном, отпитая на треть. «На это и расчёт», — сказал он четверть часа назад, и я засмеялась. Недавно он подвинул мне такую же на глазах у всей переговорной. Выходит, он работал по плану. И пересоленный борщ, который он вспомнил через восемь лет. После того ужина я стояла в тёмной прихожей в пальто, потому что мне было хорошо.

Пункт пятый. «Там она поплывёт».

Я поплыла. Строго по графику.

Как же он хорошо меня знает.

Пункт шестой. Я сидела на краю его стола и говорила: я снова начала тебе верить. Он ответил: «Я рад». Ежедневник в ту минуту лежал в ящике того самого стола, на котором я сидела. Теперь я знаю, чему он радовался.

А его «ты снилась мне» — это к какому пункту? Наверное, тоже к шестому.

Про субботнее утро под его одеялом, про айвар на завтрак, про его ладонь у меня на пояснице список молчит. Видимо, это шло без отдельного пункта. В общей смете.

На этом месте у меня впервые горит лицо.

Пункт седьмой. «Уйти. Первым».

И когда он собирался уйти?

Срок — месяц. Я считаю по дате в углу. Месяц истекает на этой неделе, а сегодня понедельник. Шесть пунктов из семи закрыты с опережением графика. Я всегда ценила подрядчиков, которые сдают работу досрочно.

«Сюрприз», — сказал он. В восемь.

Теперь я знаю, какой пункт у нас на вечер.

Я поднимаюсь, отряхиваю пиджак и вешаю его обратно на спинку кресла, ровно так, как он висел. Сажусь за стол. Ежедневник кладу перед собой, поверх актов, и накрываю ладонью. Пальцы другой руки находят край столешницы и сжимают его до белых костяшек.

Мне холодно в натопленном кабинете.

Плакать я буду потом. Сейчас у меня рабочее время.

Стучит Лера. Заглядывает, прижимая к животу коробку с образцами.

— Яна Андреевна, я...

— Оставь у себя, Лера.

Кажется, я даже смогла сказать спокойно. Лера смотрит на меня, потом на пиджак, потом снова на меня и тихо прикрывает дверь.

Прятать пиджак мне больше незачем.

Двадцать минут, сказал он. Цифры в углу монитора меняются: двадцать минут проходят, потом двадцать пять. Я сижу с ладонью на коричневой коже и делаю то, чему научилась за восемь лет, — сверку. Весь этот месяц ложится рядом с семью пунктами и совпадает почти идеально.

Матвей говорил, что меня изучают. Аккуратно, через прокладки, как работает служба безопасности. Я тогда решила, что Радич изучает противника, и ошиблась в одном слове. Он изучал объект.

Я закручиваю крышку на бутылке с лимоном, до упора, и отодвигаю её на край стола.

Я больше никогда не буду пить воду с лимоном.

Стефан

«Северный дом» приехал вчетвером. Директор по маркетингу. Яна в «Веранде» рассказывала, как он смотрел на её охру: с ужасом и обречённостью, как я когда-то на её борщ. Сейчас он смотрит так же на мой фасад, и мне приходится кашлять в кулак.

Спорим о козырьке над входом первого корпуса. Заказчик хочет шире, проект держит своё, Данила хочет, чтобы все разошлись. Обычно такой спор я закрываю за десять минут: нагрузки я знаю лучше любого, кто сидит напротив. Сегодня я слушаю. Даю договорить. Дважды уступаю там, где мог бы упереться.

Данила смотрит на меня так, будто мысленно вызывает мне врача.

Над потолком двадцать сантиметров бетона, за ними она. Восемь лет я мерил расстояние до неё странами. Сегодня это просто перекрытие, и я думаю о нём с нежностью, на которую способен, наверное, только строитель.

— По второй очереди, — говорит директор по маркетингу. — Нам бы объёмы. Хотя бы предварительно.

Объёмы у меня есть. На обороте одного разворота, в ежедневнике. Ежедневник во внутреннем кармане. Пиджак — этажом выше, на спинке её кресла.

На секунду под рёбрами становится холодно.

Потом отпускает. Яна не читает чужих бумаг. Из всего, что я о ней знаю, это я знаю наверняка.

— Пришлю после обеда, — говорю я.

И снова думаю про вечер. Стол у окна, вода с лимоном, одна фраза. Я скажу её один раз и больше к ней не вернусь. «Давай забудем всё и начнём сначала». Восемь лет я носил ту ночь с собой, а сегодня оставлю её на столе в «Веранде», как оставляют ключи от квартиры, в которой больше не живут.

К тридцатой минуте спора о козырьке я понимаю, что до вечера не дотерплю.

Козырёк утверждаем в их ширину. Данила провожает заказчика к лифту, а я иду к лестнице и спешу через ступеньку, как мальчишка.

Яна

Стефан приходит через сорок минут. Входит без стука, в одной рубашке, рукава закатаны, волосы взъерошены, будто он бежал по лестнице. Он сияет.

Таким я видела его однажды. В «Веранде», когда он поднялся с колена, а я сидела с полным ртом десерта и ревела от счастья.

— Прости, — говорит он с порога. — Полчаса спорили про один козырёк. Яна, я хочу сказать тебе сейчас. Вечер — это слишком долго.

Он проходит мимо своего пиджака и смотрит только на меня.

— Я забронировал «Веранду». Тот же стол, у окна. — Он улыбается, и от этой улыбки мне хочется закрыть глаза. — Я хочу начать всё сначала. А то, что было восемь лет назад, я...

— Пункт пятый, — говорю я.

Он замолкает на полуслове. Улыбка ещё держится у него на лице, только взгляд опускается на стол. К коричневой коже под моей ладонью.

Я вижу, как он понимает. У него на это уходит секунда.

— Яна, — одними губами.

Я встаю.

Рука у меня твёрдая. Спокойствие, с которым я подписываю акты и расторгаю договоры, приходит ко мне само, и я ему благодарна.

Я швыряю ежедневник в него.

Он попадает Стефану в грудь, падает на пол и раскрывается. На том же развороте.