Глава 19. Исповедь

Яна

Ворота те же: кованые, с завитками, которые восемь лет назад казались мне смешными.

Вдоль дорожки стоят сосны в снегу. Дом за ними большой, с колоннами у крыльца. Восемь лет назад я приезжала сюда по воскресеньям на обеды и каждый раз перед выходом из машины проверяла в зеркале, достаточно ли у меня прямая спина.

У ворот стоит чёрный внедорожник.

Я останавливаюсь на обочине и сижу, положив руки на руль. Мотор работает, дворники ходят туда-сюда.

Про него Ирина Андреевна промолчала. Разумеется. Восемь лет назад эта женщина расставляла мою жизнь по своему вкусу, и навык, похоже, сохранился.

Можно развернуться. Седьмой пункт, оказывается, заразный: уйти первой мне сейчас хочется так, что сводит пальцы.

Я глушу мотор.

Дверь открывает сиделка в синем костюме.

— Яна Андреевна? Вас ждут. Ирина Андреевна в гостиной, наверх ей теперь тяжело.

Гостиную переделали в спальню. Кровать с высоким изголовьем, столик с лекарствами, кресло у двери, кресло у окна. Ирина Андреевна полулежит на подушках, укрытая пледом до груди. С нашей встречи в магазине она стала ещё прозрачнее.

У окна стоит Стефан.

Он оборачивается на звук шагов, и по его лицу я вижу, что меня он здесь ждал меньше всех.

Мы смотрим друг на друга через всю комнату. Четыре дня назад я швырнула в него ежедневник. Сейчас между нами кровать его матери, столик с лекарствами и восемь лет.

— Здравствуй, Яна, — говорит он.

Я киваю в ответ.

— Я позвала вас обоих. — Голос у Ирины Андреевны тихий. — Садитесь. Говорить долго мне трудно, а дважды я это рассказать уже вряд ли смогу.

Я сажусь в кресло у двери, ближе к выходу. Стефан остаётся у окна.

— Мой день рождения, — говорит Ирина Андреевна. — Восемь лет назад, ноябрь. Загородный отель: ресторан внизу, номера для гостей наверху. Помнишь, Яна?

Помню. Белые скатерти, свечи, двадцать человек родни, среди которой я так и осталась чужой. Чугунная голова к десяти вечера. Дальше сразу утро.

— Чай тебе налила я, — говорит она. — Сама. Ты ещё удивилась.

Я удивилась. Я помню это удивление до сих пор. Ирина Андреевна поднялась из-за стола, взяла чайник, налила мне чашку и улыбнулась. Весь вечер я думала, что она наконец решила меня принять.

— В чай я положила снотворное.

Комната вокруг меня становится мутной.

— Тебе стало плохо. Денис вызвался отвезти тебя домой. Деньги я дала ему за неделю до этого.

Стефан у окна стоит неподвижно. Только ладонь на подоконнике сжимается в кулак.

— Тебя, Стефан, я поила сама. Тост за тостом.

Она переводит дух. Сиделка в дверях делает шаг к кровати, и Ирина Андреевна останавливает её движением пальцев.

— Тебя отвели в номер наверху. Ты уснул, едва лёг. Диана легла рядом. Её знакомый сделал снимки. Свет, угол, твоя рука у неё на плече. Руку пришлось перекладывать дважды.

Гостиничный номер, полумрак, смятая постель. Восемь лет я помню эти снимки лучше собственного лица. Его рука у неё на плече.

Я поднимаю глаза на Стефана. Он смотрит на меня.

— Снимки, — говорит он медленно. — Те, про которые ты говорила у лифта.

— Да.

— Я думал, ты врёшь.

— Я думала, что врёшь ты.

Ирина Андреевна закрывает глаза. Открывает.

— В три ты проснулся, — говорит она сыну. — Один. Позвонил Яне, раз, другой, третий. Яна спала, тебе отвечали длинные гудки. Ты сорвался домой. Я знала, что сорвёшься: ты всегда за неё боялся. Мой водитель повёз тебя в город, а я позвонила Денису.

Восемь лет я считала, что ту ночь он провёл с ней. А он гнал по пустой трассе ко мне, потому что мой телефон отвечал ему гудками.

Подбородок у меня дрожит. Я держу его изо всех сил.

— Денис ждал в квартире, — говорит Ирина Андреевна. — Когда ты вошёл, он стоял у кровати и застёгивал рубашку. Пиджак висел на стуле. Яна спала до утра. Она проспала бы и пожар.

Стефан смотрит на меня.

Мы оба как будто онемели.

Ирина Андреевна смотрит в потолок. По её щекам текут слёзы.

— Дальше вы всё сделали сами. Я только ждала.

Дальше мы всё сделали сами. Так и было.

— Зачем? — спрашиваю я.

Ирина Андреевна поворачивает ко мне голову.

— Я тогда думала, что ты неподходящая. Мать в хрущёвке, отец сбежал, из приданого — диплом и характер. Я хотела для сына другую жену. Я считала, что знаю лучше. Думала, он переболеет за год. — Она переводит взгляд на Стефана. — Но он болеет и теперь. — Потом снова на меня. — И ты тоже.

— Почему сейчас? — спрашивает Стефан.

— Позавчера ты сидел вот в этом кресле. — Она кивает на кресло, в котором сижу я. — С тем самым лицом. Восемь лет назад ты приехал ко мне с этим лицом перед самолётом и сказал: мама, ты была права. — Губы у неё дрожат. — Позавчера ты сказал, что снова улетаешь. Моя ложь забирает у меня сына второй раз. Врачи дают мне время до весны. Третий раз я уже вряд ли тебя увижу.

Стефан молчит. Потом спрашивает:

— Диана. Она приходила ко мне в офис.

— Восемь лет она брала с меня за молчание. В октябре я перестала платить, и она пошла к тебе.

Она поворачивается ко мне.

— Прошу тебя, прости, если можешь. — Переводит глаза на Стефана. — И ты сынок… тоже.

Я встаю. Ноги дрожат.

Восемь лет он считал меня изменницей. За это отвечает женщина на кровати. А как теперь с ней говорить — я не знаю.

Но месяц назад он сел за стол, трезвый, со своей правдой в голове, и расписал меня по пунктам. Тот месяц он придумал сам.

Стефан делает шаг от окна.

— Яна.

— Отдыхайте, Ирина Андреевна, — говорю я.

— Яна, подожди.

Но я иду к двери.

— Мне нужен воздух.

На крыльце я дышу. Раз, два. Снег падает на ступеньки. Мои следы к дому ещё видны, и я иду по ним обратно.

Стефан

Дверь за ней закрывается.

На подлокотнике кресла у двери смята ткань, там, где лежала её рука.

— Догони её, — говорит мать с подушек.

Я стою у окна. Через стекло видно, как Яна идёт к машине по своим следам, с прямой спиной, и снег ложится ей на плечи.

Восемь лет я каждую ночь доставал из памяти одну картинку. Смятая постель, чужой пиджак на стуле, её волосы на подушке. А оказывается, ничего этого не было.

Мать что-то говорит, её голос доходит до меня издалека.

Яна садится в машину. Вспыхивают фары. Машина разворачивается у ворот и уходит по дороге между соснами, и я провожаю её взглядом до самого поворота.

Но я не могу оставить всё так.