Глава 6. Шёпот из прошлого

В субботу я еду в торговый центр за увлажнителем воздуха.

Звучит как капитуляция взрослого человека перед бытом, и это она и есть.

В спальне сухо, я просыпаюсь с болью в горле, врач восемь лет назад сказал бы, что я мало сплю и много работаю, но врача у меня теперь нет, есть только я и интернет, который советует увлажнитель. Вот я и еду.

Торговый центр уже готовится к Новому году. Я иду по нижнему этажу мимо витрин с гирляндами, держу в руке стакан кофе и почти чувствую себя человеком, у которого выходной.

Магазин техники в дальнем крыле. Я беру увлажнитель, самый простой, без wi-fi и приложения, потому что мне хватает вещей, которые хотят со мной разговаривать. Плачу. Выхожу в атриум, где под стеклянным потолком стоит наряженная ёлка высотой в три этажа, и торможу у скамейки, чтобы переложить коробку из руки в руку.

На скамейке сидит женщина.

Седые волосы собраны в пучок. Тёмное пальто хорошего кроя, но висит на плечах, будто куплено на другую, более крупную женщину. Рядом прислонена трость. Женщина смотрит на ёлку, сложив руки на коленях, и в позе её столько усталости, что становится не по себе.

И тут она поворачивает голову.

Восемь лет складываются в одну секунду и рассыпаются.

Ирина Андреевна.

Я узнаю её не сразу — узнаю по глазам, потому что всё остальное изменилось. Лицо похудело так, что проступили скулы. Кожа приобрела оттенок, который я видела у больных людей и научилась не комментировать. Женщина, которая на моей свадьбе смотрела с презрением, теперь опирается на трость.

Она узнаёт меня тоже. Я вижу это по тому, как вздрагивают её сложенные руки.

Мы смотрим друг на друга через два метра мраморного пола, и я жду.

Жду, сама не знаю чего. Может, желчи? Восемь лет назад её хватало на то, чтобы отравить комнату за тридцать секунд. У меня даже спина выпрямляется заранее, готовясь.

— Яна, — говорит она.

Но голос вовсе не злой. Он вообще какой-то бесцветный.

— Ирина Андреевна.

Отвечаю поставленным голосом, которым общаюсь с клиентами.

Она чуть двигается на скамейке, освобождая пространство, будто на всякий случай. Вдруг я захочу сесть.

Но я не хочу.

Мне даже видеть её трудно.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит она.

Я замираю. Потому что восемь лет назад из её рта в мою сторону не вылетело ни одного доброго слова, ни единого.

— Спасибо, — говорю я. — Как ваше здоровье?

Идиотский светский вопрос. Он выскакивает раньше, чем я успеваю его остановить, и мы обе понимает, как глупо он звучит рядом с тростью, худобой и цветом её лица.

— Как видишь, — говорит она и слабо ведёт рукой вдоль себя. — Врачи находят новые определения каждый месяц. Я в них уже путаюсь.

Где-то под стеклянным потолком играет праздничная музыка. Мимо идут люди с пакетами. А я стою напротив женщины, которая когда-то разобрала мою жизнь на части и разбросала — некоторые я ищу до сих пор. И молчу. Потому что ненавидеть её у меня не выходит.

На секунду память подсовывает другую Ирину. Свадьба, ресторан на воде, я в белом, слишком молодая и счастливая до глупости. Она подходит с бокалом, наклоняется к моему уху под видом поцелуя и говорит негромко: «Ты здесь ненадолго, милая. Такие, как ты, не смогут задержаться в нашей семье». И отходит с улыбкой, а я стою и не понимаю, послышалось мне или нет.

Не послышалось. Я это поняла позже.

— Стефан вернулся, — говорю я. Зачем — не знаю. Может, чтобы вернуть между нами хоть что-то, за что можно держаться.

— Я знаю, что вернулся. — Она смотрит на ёлку. — Не знаю зачем. Он мне не докладывает. Мы… — Она подбирает слово. — Мы теперь мало разговариваем.

— Мне жаль.

— Тебе не жаль. — Она вздыхает. — И правильно.

Мимо проносится ребёнок, за ним мать с криком «Артём, стой», и на секунду атриум наполняется обычной жизнью. Ирина Андреевна провожает мальчика взглядом, и по её лицу проходит тень. Голод. Тоска по тому, чего нет.

— У него нет детей, — говорит она тихо. — И у меня, выходит, нет внуков. Большой дом, и в нём я и сиделка. Знаешь, о чём думаешь в таком доме по ночам?

Я молчу. Мне нечего на это ответить, и я подозреваю, что ответа она и не ждёт.

— Обо всём, — говорит она. — Обо всём подряд. О себе. О прошлом. О своих ошибках.

Она берётся за трость, собираясь встать. Я делаю движение помочь — дурацкий рефлекс. К этой женщине у меня не должно быть рефлексов, но иначе я не могу.

А она принимает мою руку.

Ладонь у неё сухая и лёгкая, почти невесомая.

Она встаёт. Мы оказываемся близко, и она смотрит на меня снизу вверх, потому что она как будто стала ниже.

— Прости меня, — говорит она.

И тихо смотрит в глаза.

Я стою и держу под локоть женщину, которая сломала мне жизнь, и не понимаю, что происходит. По моей версии событий её вина ясна и названа: она травила меня, она хотела моего ухода, она добилась своего. Но почему теперь она так изменилась?

Ирина Андреевна смотрит на меня ещё секунду. Потом руку, и опирается на трость.

Она разворачивается и идёт к выходу. Тёмное пальто висит на её плечах, и седая голова покачивается в такт шагам. Я стою у скамейки и смотрю ей вслед, пока она не растворяется в толпе.

Долго сижу в машине, положив руки на руль, и смотрю на бетонную стену парковки перед собой.

Почему это всё снова меня настигло?

Я не хочу об этом думать. Я честно, изо всех сил не хочу.

Завожу машину.

И весь путь до дома одна мысль едет со мной рядом на пассажирском сиденье, пристёгнутая, тихая, и я никак не могу её высадить: а что, если я его не забыла?