Глава 7. Один месяц на любовь

Стефан

Теория у меня простая, и мне она нравится тем, что в ней не предусмотрены чувства.

Тело помнит. Вот и всё. Восемь лет я держал между собой и этой женщиной две границы и один разрыв, и за это время организм ничего не забыл — ни как она пахнет, ни как выгибает спину, ни как смотрит перед тем, как сказать что-нибудь, за что хочется её встряхнуть или поцеловать. Память живёт в мышцах, а не в голове. Голова у меня в порядке.

Голова знает, что эта женщина сделала. И знает, кому я обязан тем, что вовремя открыл глаза. Мать невзлюбила Яну сразу, и с первого дня, твердила: беги, пока не поздно, эта тебя проглотит и не подавится. Я не поверил, я с ней месяц не разговаривал. А оказалось — права. Единственный раз в жизни, когда её жёсткость меня спасла, а не придушила. Стоило уехать за тысячу километров, чтобы это признать.

С головой, словом, всё решено давно. А вот тело оказалось тупее и памятливее хозяина.Значит, лечится это тоже через тело.

Я вывел это ночью, глядя в потолок, и к утру уверился окончательно. Незакрытая дверь. Восемь лет назад нас разорвало посреди фразы, и осталось ноющее, недосказанное, физическое. Это нужно закрыть. Один раз. Спокойно, по-взрослому, без иллюзий. И тогда отпустит. И я снова смогу ненавидеть её нормально, на трезвую голову, без этой примеси, от которой темнеет в глазах.

План хорош ещё и тем, что у него есть предлог. Предлог всегда найдётся, когда двое завязаны на один контракт.

Я поднимаюсь к ней в четверг вечером.

Я всё замечаю, пока иду: как здесь светлее, чем у меня, как пахнет кофе и чем-то цветочным, как на стенах висят её работы в рамках — чужие бренды, которые она вылепила из ничего. Хорошая компания. Я это уже знал по цифрам, но цифры не пахнут кофе.

Офис пуст. Восемь вечера, все ушли, только в дальнем кабинете горит свет.

Она за столом, без пиджака, в одной блузке, рукава закатаны, волосы собраны наспех. Перед ней три монитора и раскрытый макет. Она работает так, как работала всегда, — уйдя в это с головой, забыв про время, про еду, про то, что взрослой женщине положено ужинать в приятной компании, а не пить кофе литрами за рабочим столом. Восемь лет назад я приходил в такие вечера, забирал у неё из рук карандаш и уводил спать.

Я стучу по косяку.

Она поднимает голову. И спина у неё выпрямляется. Она натягивается всякий раз, когда Яне страшно, но она решает, что бояться не будет.

— У нас назначено? — спрашивает она.

— Нет.

— Тогда что ты здесь делаешь?

— По контракту вопрос. — Я вхожу без приглашения. — Ваши сроки по второй очереди. Хочу свериться, пока не поздно правки вносить.

Ложь. Она в неё не верит — я вижу, — но принимает, потому что деловая ложь удобнее правды. Мы оба любим, когда есть повод.

— Садись, — говорит она и разворачивает один из мониторов. — Вот график. Что именно тебя смущает?

Я обхожу стол. Сажусь сбоку. Она это отмечает и ей не нравится. Но гордость не позволяет ей отодвинуться, и я на эту гордость и рассчитываю.

Мы говорим о сроках. Настоящих сроках, я не поленился их выучить, чтобы предлог держался. Она объясняет, водит пальцем по экрану, я слежу за пальцем и слушаю вполуха, потому что занят другим: замеряю расстояние. До плеча. До ключицы, где расстёгнута верхняя пуговица. До места под ухом, где кожа тоньше и где восемь лет назад билась жилка, когда я её целовал.

Теория требует проверки. Я тут ради проверки.

— Ты меня слушаешь? — спрашивает она.

— Да.

— Повтори последнее.

— Ты сказала, что макеты второй очереди уйдут в течение двух недель, и что если я хочу правки, вносить их надо до праздников, иначе поедет вся цепочка. — Я поворачиваюсь к ней. — Я слушаю, Яна. Я тебя всегда слушал. Это ты почему-то уверена, что нет.

Что-то меняется в воздухе. Она чувствует — я вижу, как она сглатывает, как замирает палец на экране.

— Не начинай, — говорит она тихо.

— Я ничего не начинаю.

— Ты пришёл в восемь вечера в пустой офис сверять то, что можно было прислать письмом. — Она поворачивается ко мне, и мы оказываемся лицом к лицу, слишком близко. — Я похожа на человека, который верит всему?

Умная. Всегда была умнее, чем удобно.

Я мог бы отступить. Разумный человек отступил бы. Но я пришёл проверить теорию, а теория проверяется вблизи, и вот я вблизи, и её духи те же, что восемь лет назад, она даже это не сменила, и в голове у меня становится горячо и пусто.

— Нет, — говорю я. — Не похожа.

Я поднимаю руку и медленно убираю прядь, выбившуюся у неё из пучка. Даю ей время отстраниться, оттолкнуть, сказать что-нибудь холодное.

Она не отстраняется.

Её дыхание сбивается. Зрачки расширяются. Я знаю это лицо — я его видел тысячу раз, оно снилось мне в Белграде так, что я просыпался с колотящимся сердцем и ненавидел себя до рассвета. Она смотрит на мои губы. Один короткий взгляд, она сама, может, его не заметила, а я заметил.

Вот оно. Теория подтверждается. Тело помнит, и её тело помнит тоже, и сейчас мы это закроем, оба, и завтра я проснусь свободным.

Я наклоняюсь.

Между нами остаётся сантиметр. Я чувствую её тепло, её дыхание, её пальцы, которые вцепились в край стола, — нервы натянуты до предела, вся она натянута, и я почти касаюсь её губ.

И тут она отшатывается.

Стул отъезжает, она встаёт, оказывается в двух шагах, обхватив себя руками, будто ей холодно в натопленном кабинете. Между нами снова расстояние, и она его выстроила за полсекунды.

— Уходи, — говорит она.

Голос дрожит. Она это слышит, злится на себя за это — глаза сверкают, и голос дрожит сильнее.

— Яна.

— Уходи, Стефан. — Она смотрит на меня, и в глазах у неё появляется страх. — Я не знаю, зачем ты пришёл. Но мне всего этого не надо.

Она говорит это, обхватив себя руками, и я встаю и понимаю, что план мой провалился. Тот, с которым я поднимался. Наивный план взрослого человека: закрыть дверь одним движением и уйти свободным.

Потому что я поднимался сюда закрыть дверь. А выхожу с этой дверью настежь.

Ничего не закрылось. Стало только хуже. Я коснулся тепла, увидел, как она смотрит на мои губы, — и теперь это со мной, поверх всего, что было, и никакая ненависть это не перекроет. Я думал, тело меня вылечит одним разом. Оказалось, одним разом такое не лечится.

— Хорошо, — говорю я.

Голос слушается меня плохо. Я встаю, застёгиваю пиджак, иду к двери. У порога останавливаюсь, потому что не остановиться не могу.

— Ты права, — говорю, не оборачиваясь. — Письмом было бы проще.

Я спускаюсь к себе пешком, один пролёт, и всю дорогу большой палец правой руки трёт основание безымянного, где восемь лет назад было кольцо, и я даже не пытаюсь остановить эту руку. Пусть.

На шестом этаже темно и пусто. Я захожу в свой кабинет, сажусь за пустой стол и смотрю в потолок.

Над потолком — она. Стоит сейчас, наверное, всё так же обхватив себя руками, и злится, и боится, и хочет того же, чего хочу я, и держит себя железной волей, которой я в ней всегда восхищался и которую всегда хотел сломать.

Один этаж. Двадцать сантиметров бетона.

Значит, так. Раз одним разом не вышло — сделаю иначе. Я разберу эту её волю по кирпичику. Она сама придёт, сама захочет, сама скажет «да» — потому что хочет уже сейчас, я это видел, а я умею ждать, когда знаю, что объект мой. Дам себе месяц. За это время получу её стану свободным.

Я поднимаю руку и наконец останавливаю большой палец на безымянном.

Месяц. Это даже честно — ей больше и не нужно, чтобы вспомнить, что она моя. А мне — чтобы забыть.