Глава 9. Место, которое помнит

Яна

Я жалею о согласии ровно с той секунды, как он выходит из переговорной, и следующие четыре часа посвящаю поиску способа всё отменить.

Способов много. Написать, что заболела. Написать, что аврал по проекту. Сказать правду — «я передумала, ужина не будет» — и поставить точку. Я составляю в голове семь сообщений и не отправляю ни одного, потому что каждое из них признаёт одно и то же: я его боюсь. А я не хочу его бояться.

К семи я почти уговариваю себя, что это деловой ужин. Партнёры ужинают. Взрослые люди закрывают несостыковки по проекту за столом, это нормально, это даже эффективно. Еду домой и надеваю чёрное платье — строгое, закрытое, в котором похожа на человека, пришедшего работать.

В восемь у подъезда стоит его машина.

Он выходит, открывает мне дверь. Разглядывает меня, но ничего не говорит. Я сажусь, и мы едем, и я смотрю в окно, отмечая маршрут, потому что маршрут — это то, что можно контролировать.

Через десять минут я перестаю контролировать вообще всё.

Потому что понимаю, куда мы едем.

— Останови, — говорю я.

— Мы почти на месте.

— Я вижу, где мы почти. — Голос у меня садится. — Ты везёшь меня в «Веранду».

Он молчит. Ведёт машину, глядя на дорогу, и молчание это красноречивее любого ответа.

«Веранда». Ресторан на воде, где восемь лет назад он сделал мне предложение. Где я сказала «да» с полным ртом десерта и потом полчаса не могла проглотить всё от смеха и слёз. Где нас знали официанты, где у нас был свой стол в углу у окна, где всё пропитано нами прежними до последней салфетки.

— Разворачивайся, — говорю я.

— Яна.

— Ты издеваешься? Специально?

Он паркуется у знакомого крыльца, глушит мотор и только теперь поворачивается ко мне. И я вижу, что он не издевается. Что ему самому здесь тяжело.

— Это лучший рыбный ресторан в городе, — говорит он. — И у них тихо. Я выбирал место, где мы сможем работать, а не место. Если хочешь, поедем в другое. Только скажи.

Нет, я такого не скажу. Я вообще позволила себе слишком много эмоций и теперь Стефан знает, что мне всё ещё плохо от воспоминаний о нём.

— Идём, — говорю я и выхожу первой.

Стефан

Я всё рассчитал, кроме одного: что это место ударит по мне сильнее, чем по ней.

Я выбирал «Веранду» специально. Родное, тёплое, безопасное — среда, в которой Яна скорее всего поплывёт. Я думал, что за восемь лет выжег из себя этот зал до фундамента и войду сюда, как входят в переговорную. И ошибся.

Персонал давно сменился, и никто нас здесь не знает. Метрдотель ведёт к столику. Именно к тому, где мы сидели в тот день. Я специально просил забронировать его.

Мы садимся. Она держит спину прямо, берёт меня и утыкается в строчки глазами. Я смотрю на неё через стол, где однажды стоял на колене между переменами блюд, и мне приходится сглотнуть, прежде чем заговорить.

План. У меня есть план. Нужно держаться плана.

— Что будешь? — спрашиваю.

— Я думаю.

Официант подходит и Яна заказывает дораду на гриле, без соуса, овощи отдельно. И воду с лимоном. Я — стейк, средней прожарки.

Официант кивает, уходит. Яна медленно опускает меню.

Яна

Дальше всё идёт неправильно.

Неправильно — потому что легко. Мы говорим о проекте, как я и планировала, закрываем несостыковки между отделами, и это оказывается быстро и толково, он действительно въедливый и действительно слушает. Но между рабочими репликами просачивается другое. Он спрашивает, я отвечаю. Я спрашиваю — и он отвечает тоже, про Белград, про то, как поднимал холдинг, про то, с каким трудом решился вернуться в этот город.

Он смешит меня дважды. Я пытаюсь сдерживаться, но у меня не получается.

Приносят еду. Всё как я люблю и как помню, и от этого некуда деться.

Мы едим, говорим, и зал вокруг делается тёплым, а свет мягким, и лужи за окном чёрные с золотыми дорожками фонарей вдруг кажутся уютными. А я понимаю, что уже долгое время сижу расслабленно. Плечи опущены.

Я рассказываю про заказчика «Северного дома», про то, как их директор боялся охряного цвета, и говорю: «Он смотрел на макет, как ты когда-то смотрел на мой борщ — с ужасом и обречённостью». Говорю и осекаюсь, потому что помянула «когда-то», а мы стараемся держаться настоящего.

Стефан застывает с бокалом в руке.

— Ты варила борщ по субботам, — говорит он тихо. И голос его садится. — Отвратительный. Пересоленный. Я съедал две тарелки и просил добавки, потому что ты стояла над плитой с таким лицом, будто спасала мир.

Он смотрит на меня через стол.

— Стефан, — говорю я.

— Прости. — Он моргает, и снова становится серьёзным. — Это к делу не относится. На чём мы остановились? Навигация первого корпуса.

Он возвращает нас в проект. А я смотрю на человека, который спустя восемь лет вспомнил вкус моего скверного борща, — и внутри тает меленький кусочек льдинки. Боюсь одного: тепло рядом с ним растопит льдинку до конца.

Стефан привозит меня домой в одиннадцать.

Всё прилично. Он не поднимается. Ни на что не намекает. Останавливает машину у подъезда, говорит «спасибо за вечер, было полезно» деловым голосом, и я выхожу, и поднимаюсь к себе, и закрываю дверь. А потом стою в тёмной прихожей, не снимая пальто.

И тут до меня доходит.Весь вечер я ждала, что мне будет плохо. Тяжело, больно, опасно. Готовилась обороняться, держать спину, ловить его на лжи. За четыре часа мне ни разу не стало плохо.

Мне было хорошо.

Вот что страшно. Спокойно, тепло, весело и вкусно. И я говорила о своей жизни человеку, который слушал так, будто важнее этого ничего нет. Мне было хорошо с мужчиной, который восемь лет назад меня предал. С которым я себе поклялась держать дистанцию до конца дней.

Я стою в прихожей и понимаю: стена между нами дала трещину.И покоя мне теперь не видать.