Глава 40

– Вы уверены в своём решении, дети? – тихо, но с волнением в голосе спросила нас мама, когда мы сообщили ей о намерении вернуться в столицу.

Я почувствовала, как сердце учащённо забилось, когда Слава, встретившись со мной взглядом, уверенно ответил:

– Да, Елена Николаевна. Это необходимый шаг. Нам нужно расширяться, а постоянные перелёты туда-обратно слишком неудобны. Да и оставлять Диану на несколько дней – это не то, чего мы хотим. Сейчас основные контракты находятся в столице.

Мама, слегка ссутулившись, вздохнула, будто пыталась переварить услышанное. Её взгляд на мгновение стал задумчивым, но затем она тепло улыбнулась.

– Хорошо, я понимаю вас. Вы оба – люди разумные. Единственное, что хочу попросить: подумайте о Дианочке. Она скоро пойдёт в первый класс. Не стоит дёргать её с переездами потом.

Понимая её материнские переживания, я подошла ближе и нежно обняла её за плечи.

– Мамочка, мы прекрасно это понимаем. Именно поэтому нам нужно сейчас сделать этот шаг. Мы хотим, чтобы Диана пошла в школу в стабильной обстановке. И уже в столице.

Мама улыбнулась, но я всё же почувствовала лёгкую грусть в её взгляде. Она боялась, что вновь может произойти что-то плохое, но не хотела удерживать нас. Разговор завершился в тёплой, поддерживающей атмосфере, но в воздухе уже ощущалось предвкушение перемен.

И началась эпопея переезда. Оказалось, что за этот год мы приобрели столько вещей, что всё увезти с собой в новую жизнь было невозможно. Мы долго перебирали, что забрать, а с чем расстаться, с каждой вещью вспоминая, как она появилась в нашем доме.

Вернувшись в загородный дом Славы, мы испытали странное, но очень приятное чувство. Здесь всё осталось таким же, каким мы его оставили. Каждая деталь, каждый уголок были наполнены воспоминаниями о нашем новом начале. Этот дом был для нас чем-то особенным, символом нашей любви и возрождения. Мы даже не подумали сдавать его в аренду: нам хотелось сохранить это пространство только для нас, без вторжения чужих людей.

Дни шли один за другим. Мы со Славой погрузились в рабочую рутину. Ездили на встречи, обсуждали контракты, решали возникающие проблемы. Это были сложные дни, но мы ощущали, что всё так, как надо. Наши позиции на рынке становились крепче.

Каждый вечер, уставшие, но довольные, мы возвращались домой, где нас встречали Дишка и мама. Их улыбки, смех дочери и заботливые руки мамы, готовящей ужин, наполняли дом теплом и уютом.

Однажды вечером, сидя на террасе с чашкой чая, Слава обнял меня за плечи и тихо сказал:

– Нюта, посмотри, как далеко мы зашли. Я всё ещё иногда не могу поверить, что мы снова здесь, вместе.

Я улыбнулась, положив голову ему на плечо.

– Это потому, что у нас с тобой есть главное, Слав. Мы – команда. И мы справимся с любыми трудностями, пока держимся друг за друга.

Он поцеловал меня в висок, и в этот момент я почувствовала, что мы действительно на пороге новой, яркой и счастливой главы нашей жизни.

Так прошли наши первые месяцы в столице, пока однажды не раздался звонок, который перевернул наше спокойствие с ног на голову.

– У вашей матери, Вячеслав Сергеевич, случился очередной приступ. Боюсь, что без донора дальнейшее лечение уже не принесёт результата, – прозвучал строгий, но сочувственный голос врача на другом конце провода.

Я находилась рядом со Славой и всё слышала. Его лицо мгновенно побледнело, а глаза потемнели от тревоги. Как бы он ни был зол на мать, как бы сильно ни обижался на её поступки, она оставалась его матерью. Узнав о её тяжёлом состоянии, Слава словно потерял опору.

– Надо съездить к ней, – тихо предложила я, нарушая тишину, в которой можно было слышать, как гулко стучат наши сердца. – Мы должны её навестить.

Слава вздохнул, с трудом находя слова:

– Аня, ты ей ничего не должна. Если не хочешь, я могу поехать сам. Я понимаю…

Я коснулась его руки, глядя прямо в глаза:

– Слава, о чём ты говоришь? Это твоя мама. Женщина, которая подарила мне тебя – моего любимого мужчину. Всё остальное не имеет значения.

Его взгляд смягчился, на лице появилась слабая, благодарная улыбка. Он не сказал больше ни слова, но в его глазах я прочитала всё: признательность, любовь и горечь от того, что ему снова приходится сталкиваться с болью, причинённой этим сложным человеком.

Спустя всего полчаса мы уже мчались по шоссе в сторону больницы. Слава держал руль крепче, чем обычно, а его челюсти были стиснуты. Я знала, как тяжело ему сейчас, и молча положила руку на его бедро, чтобы дать понять, что я рядом.

Когда мы вошли в палату, тишина словно окутала нас со всех сторон. Лариса Николаевна лежала на кровати, такая хрупкая, что казалось, будто одно неосторожное движение может её сломать. Её кожа была бледной, под глазами пролегли тёмные круги, а тело стало до неузнаваемости худым.

Слава шагнул первым, я последовала за ним. Когда она подняла глаза и увидела нас, её взгляд был уже совсем другим: в нём не было того надменного холода, который я запомнила. Вместо этого – смирение и слабая, едва заметная искорка радости.

– Ты пришёл, сынок, – тихо произнесла она, и в голос её прозвучала лишь тень былого величия.

– Мне позвонили из больницы, – ответил Слава, и я услышала, как голос его дрогнул. Ему было больно видеть её такой, но он старался не показывать этого.

Я стояла чуть позади, и каждую клеточку моего тела разрывало от желания обнять его, утешить, дать понять, что он не один. Но я понимала: это его момент, его борьба с собой, его встреча с тем, кого он так любил и от кого так устал страдать.

В палате повисло напряжённое молчание, но в нём было что-то очищающее. Казалось, за этой тишиной скрывались слова, которые они оба так и не успели сказать друг другу.

– Я рада, что вы вернулись. Твой отец рассказал мне о твоих успехах, сын. Мы оба гордимся тобой, Слава. И хотя Сергей в этом никогда не признается, он действительно горд, что ты смог, несмотря ни на что, пробиться и построить свой бизнес, – голос Ларисы Николаевны был тихим, но в нём слышалась какая-то горечь, словно она пыталась оправдать свои прошлые поступки.

Горькая усмешка появилась на лице Славы.

– Значит, он мешал мне всеми силами только для того, чтобы проверить, выдержу ли я? Смогу устоять или в конце концов приду к нему на поклон? – в его словах звучали сарказм и обида, накопленные за все это время.

– Не нужно сыпать ядовитыми словами, сынок, – с лёгким упрёком, но всё так же монотонно произнесла Лариса Николаевна. – Ты очень обидел отца. Даже больше – подставил. – Она небрежным движением поправила одеяло, будто этим жестом пыталась защитить себя от осуждающего взгляда сына. – Он потерял поддержку влиятельного человека из-за твоего поступка…

Слава резко поднял взгляд и прямо посмотрел на мать. Его голос стал твёрдым, холодным, почти отстранённым:

– Мама, ты хочешь поссориться? Нам уйти?

В её глазах мелькнул испуг и смятение. Её лицо резко изменилось: от прежней уверенности и непримиримости не осталось и следа. Полтора года без сына, без возможности видеть его, слышать его голос – это было для неё слишком. Материнское сердце, каким бы оно ни было, всё равно скучало по своему ребёнку.

– Всё, хватит об отце. Не будем, – смиренно произнесла она, опуская взгляд. – Как Игорь поживает? Слышала, вы с ним в Казань вернулись? Со мной он почти не говорит, а вот Лену уже обратно в семью принял…

В её голосе проскользнула обида. Я не могла понять, насколько она была обоснованной, но звучало это больше как эгоизм и её привычная самовлюблённость.

Слава ненадолго задумался, прежде чем ответить. Его голос теперь был спокойным, но отчётливо прохладным:

– Да, дядя оказался надёжным человеком. Он сдержал обещание и помог мне. Благодаря ему я сейчас твёрдо стою на ногах. Несмотря ни на что.

– Да… он такой, – пробормотала Лариса Николаевна, явно теряя интерес к разговору.

Она отвела взгляд, будто что-то снова кольнуло её внутри. Её отношение к брату всегда было сложным, и, похоже, успехи Игоря в поддержке нашей семьи не давали ей покоя.

Слава перевёл взгляд на меня. В его глазах мелькнула тихая благодарность – за то, что я рядом, за то, что держу его за руку в эти сложные минуты. Я сжала его пальцы чуть крепче, чтобы он почувствовал мою поддержку.

Лариса Николаевна казалась растерянной и в то же время подавленной. В её глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, но оно быстро потухло. Казалось, она ещё не готова говорить открыто, не готова признать свою роль во всём, что произошло