6

«Она так вкусно пахнет».

Не удержавшись, провожу носом по выбившимся из-под шапки огненно-рыжим волосам. Нежный запах клубники и зефира. Мой любимый. Это все, о чем я могу думать, пока прижимаю к себе Настю, но когда из моего горла вырывается мучительное мычание, она быстро приходит в себя и снова меня отпихивает.

— Басманов, что ты делаешь?

Она разворачивается, часто дыша, из-за чего в воздух вырываются маленькие облачка пара. Ее лицо покраснело, и что-то мне подсказывает, что эта краснота не имеет ничего общего с выпитым алкоголем или морозом, потому что я знаю эту реакцию.

У нее тонкая, почти бледная фарфоровая кожа, которая в момент сгорает на солнце, а когда Настя испытывает стыд, злость или возбуждение, ее лицо становится настолько насыщенно красным, что оно практически сливается с огненными волосами.

Что происходит и сейчас.

Смею предположить, она или злится, или возбуждена, возможно, и то, и другое одновременно. Я не против. Трахать ее, когда она в гневе, — это особый вид экстрима, я помню.

— Только не говори, что ты нюхал мои волосы, — наконец она обретает более-менее твердый голос, отвлекая меня от мыслей, которые хорошо влияют на мою эрекцию.

Пожимаю плечами, придавая себе ложной невозмутимости.

— Я соскучился, — говорю как ни в чем не бывало и убираю руки в карманы джинсов, чтобы задушить желание коснуться этой бестии, ну, и заодно поправить свой член, готовый вырваться к своей любимой хозяйке даже в тридцатиградусный мороз. Чертов мазохист.

И от нее не ускользает мой маневр в кармане.

Настя распахивает глаза шире, а потом резко отрывает взгляд от моего паха и прищуривается на меня.

— Басманов, господи, ты ведешь себя как извращенец!

С твоим сучьим характером я скоро сниму свои синие яйца и повешу их, блядь, на елку вместо игрушечных шаров.

Прочищаю горло.

— Я всего лишь хочу проводить тебя, чтобы не переживать потом, в каком сугробе искать твою милую попку.

Она открывает рот, потом закрывает. И так несколько раз. Затем, не переставая хлопать ресницами, откидывает волосы за плечо.

— Знаешь, что… — Настя возмущенно пыхтит и складывает на груди руки. — Не стоит переживать за мою милую попку, я сама дойду, уже большая девочка и в папике не нуждаюсь.

С этими словами она делает крутой разворот и, чудом сохранив равновесие, уходит.

«В папике не нуждаюсь».

Ее любимый подкол, которым она всегда намекала на то, что я старше.

Сдержав смех, запрокидываю голову и выпускаю пар изо рта.

— Папик.

Глухо усмехаюсь и, покачав головой, направляюсь за упрямой бывшей.

К слову, за мою минутную передышку она неплохо продвинулась, будто сбежать от меня сейчас — цель ее жизни на сегодняшний вечер. Но у меня другие планы.

Поэтому я продолжаю преследовать Настю, которая после всех выпитых коктейлей навряд ли дойдет до финишной прямой без приключений.

И я убеждаюсь в этом слишком быстро, когда моя драгоценная упрямица поскальзывается и сходит с трассы, с визгом заваливаясь в сугроб.

Я достигаю ее, барахтающуюся в снегу, за два шага и одним ловким движением закидываю себе на плечо.

— Эй! Что за… Что ты творишь! Ты не имеешь никакого права! Это нарушение моего личного пространства!

Я не отвечаю ни на одно ее возмущение, уверенно двигаясь в сторону ее отеля.

— Поставь меня… Басманов! Поставь немедленно!

Настя начинает дергать ногами, но я успокаиваю ее хлопком по вертлявой заднице. По крайней мере, я надеялся, что это ее успокоит. Но на что я рассчитывал? Теперь она начинает колотить меня по спине своими кулачками.

— Ты самый невыносимый… тираничный… козел! Поставь меня! Живо!

У меня сводит челюсти от желания заткнуть этот дерзкий рот своим, но вместо этого я сжимаю ее задницу сквозь дутые штаны, достаточно сильно сжимаю, пока не получаю немного покорности.

— Придержи свой острый язычок, Веснушка, и прекрати делать мне комплименты.

— О, пошел ты в задницу! — выпаливает она с надрывом, как раз когда я захожу в ее корпус.

Посетители в холле оглядываются на нас, но я посылаю им улыбку, мол «Все отлично, ребят», и направляюсь прямиком в лифт.

Благо, уже такое время, что людей почти нет, поэтому, когда зараза кричит: «Может быть, мне кто-нибудь поможет⁈» — среди них не находится ни одного храброго сердца. Разве что подбегает один пацаненок и вручает мне Настину шапку, которая слетела по пути к лифту. Я отдаю ему честь и подмигиваю.

— Баракуда, а можно автограф?

Я испускаю смешок, качая головой.

— Думаю, в другой раз, парень. Я тут… немного занят.

В подтверждение своих слов подкидываю бывшую на плече, вырывая из ее груди сдавленный писк. Но этот маленький говнюк уже достает телефон и, прежде чем дверцы лифта закрываются, делает селфи на фоне меня и Настюхиной задницы на моем плече. Отлично, блядь.

— Только не говори, что он сфотографировал нас, — бубнит грозно Веснушка.

— Ты можешь не переживать, у тебя отличная конспирация. — Я похлопываю ее по заднице, тихо усмехаясь. — Какой этаж?

— Для тебя цокольный! — рычит она и предпринимает попытку спрыгнуть, но я фиксирую ее ноги рукой. — Ну все! Спускай меня! Это уже не смешно, Басманов!

— В лифте я бы тебе не рекомендовал дергаться, иначе можешь застрять здесь со мной надолго.

И это оказывается очень убедительным аргументом, потому что она замирает, а после короткого раздумья все же расслабляется с протяжным вздохом и тихим проклятием. Что-то вроде: «Как же я тебя ненавижу. Десятый этаж. Номер триста пятьдесят восемь».

До самого номера я слышу ее ворчание о том, какой я прилипчивый идиот, и о том, как ее это бесит. Пока я рывком не снимаю ее с плеча.

Настя охает и машинально хватается за меня, чтобы восстановить равновесие.

— Ты закончила?

Она резко отдергивает руки и выхватывает у меня свою шапку.

— Закончу, когда ты свалишь!

Она сдувает прядь волос. В ее глазах дикий огонь. Пьяная, дерзкая и с решимостью дьяволицы воткнуть в меня свои острые зубки.

Красивая, пиздец.

— Ты переживал за мою милую попку. Ну все, твоя миссия выполнена. Я в безопасности. Проводил? — Она резким движением зачесывает непослушные волосы назад. — Теперь проваливай.

И вредная.

— Я еще даже не начал свою миссию, Веснушка, — произношу низким голосом и подцепляю один из вновь упавших на ее лицо локонов, убирая его за ухо и проводя костяшками по огненным мягким волосам. — Так что уходить не планирую. — Ухмыляюсь и перевожу взгляд на ее розовые приоткрытые губы.

— Даже не думай, — она решительно отпихивает меня и разворачивается, чтобы скрыться в номере, но я хватаю ее за затылок и возвращаю к себе, тут же прижимаясь к ее рту своим.

От шока она покорно принимает мой требовательный язык, а когда ее вкус взрывается на моих рецепторах, я теряю сдавленный стон и запускаю руку ей в волосы, напирая и прижимая Настю к двери в номер.

Нежность улетучивается к чертовой матери, контроль разбит в хлам, есть только животная похоть, которая за целый год уже, как токсин, пропитала мою кровь.

Не отрываясь от Насти, я второй рукой обхватываю ее скулы и буквально высасываю из нее жизнь.

Крышу сорвало.

Ничего не могу с собой поделать. Соскучился — пиздец.

Хочу ее всю. Каждый гребаный миллиметр, стон и вздох. Сама меня сделала таким жадным. Пусть теперь и расплачивается.

Возможно, я причиняю ей боль, потому что она стонет в ответ, надавливает ладонями на грудь и злобно кусает меня за нижнюю губу, но это лишь распаляет меня, разнося по всем нервным рецепторам острые вспышки тока.

Я рычу, оттягиваю ее голову за волосы и прикусываю нижнюю губу, но тут же зализываю грубость, на которую зараза сама напросилась.

Настя пыхтит, комкает на моей груди пуловер, но на этот раз она притягивает меня и сама касается моего языка своим, превращая этот поцелуй в пошлый и мокрый секс.

Наконец-то, блядь.