Глава 22

Ярослав

Присутствие Жанны на моей кухне сводит с ума. Не понимаю, в чём дело. То ли в её едва уловимом запахе, то ли в том, как всё вокруг оживает, когда она здесь. Как будто эти двадцать лет просто исчезли. Вижу, она ещё не отошла после истерики. Не начинаю разговор, чтобы не ранить сильнее, но поговорить мы обязаны. Сегодня.

— Садитесь, — бросаю, расставляя по столу тарелки.

Чёрные, дизайнерские, прямо из коробки. Никогда не пользовался, а теперь пригодились. Достаю бутылку игристого, завалявшуюся с прошлого Нового года. Жанна хмурится, но бокал берёт. Для Миши наливаю сок.

Поднимаю свой бокал. Что сказать? «За встречу»? Звучит по-дурацки.

— Ну, за… — не нахожу слов. За что? За нашу загубленную юность? — Просто выпьем.

Чокаемся в гробовой тишине.

Пока стоял у плиты, было проще: руки заняты, а ее лица не видел. За столом все мысли куда-то испаряются. Замечаю, какая Жанна уставшая и несчастная. Что случилось с той радостной девчонкой, что я знал? Улыбчивой, отзывчивой, верящей в добро. Такое чувство, будто она тащит на плечах заботы всего мира.

Ужин проходит почти без слов, если не считать редких комментариев Миши и наших коротких ответов.

— Я поел. Пап, можно мультик?

— Беги.

Сын уходит, и мы остаёмся вдвоём. Жанна крутит в руках бокал, так и не сделав ни глотка. Смотрит куда-то сквозь меня, взгляд потухший. Я помню её совсем другой. Кто тот мудак, что довёл её до такого состояния? Как можно было не любить её и не беречь? Отпустить после стольких лет брака. Она сказала, что они разошлись с мужем… Не понимаю, как он мог это допустить?

У меня не было шанса её остановить. Тогда, двадцать пять лет назад, она просто исчезла. Оборвала все связи в один день, сменила адрес, запретила подругам что-либо рассказывать. Где бы я ни искал — упирался в стену непонимания и неловких извинений. Жанна решила уйти, и я не смог её удержать. А этот её муж… позволил семье развалиться. Почему?

— Спрашивай, — раздаётся бесцветный голос Жанны, и я поднимаю глаза от тарелки.

— Что?

— Ты же не отстанешь, пока всё не узнаешь, — поясняет она и резко ставит бокал на стол. — Отвечу на любые вопросы. А потом — ты отвезешь меня домой.

Она смотрит прямо, и впервые замечаю в её взгляде сталь. Да, годы сделали Жанну жёстче и строже. Вынудили нарастить броню. Хотя в школе эта броня не спасла, дала трещину. Почему сейчас она снова её «надевает»? Чего боится? Моих вопросов или реакции на них?

— Ладно…

Отодвигаю тарелку.

— Что конкретно сказал тебе мой отец тогда?

Жанна проводит ладонью по лбу.

— В тот день я пришла к тебе, но не застала дома. Твоя мама встретила как всегда радушно. А вот отец… Не в духе был. Отвёл в сторону и завел разговор о будущем. Выспрашивал, что планирую, как учусь, какие у меня планы на тебя… Я обмолвилась, что мы думаем пожениться. Через год-другой.

— И?

— Мой ответ ему не понравился, — губы Жанны кривит горькая усмешка. Глаза остаются пустыми и грустными. — Он взорвался. Кричал, что я потаскуха, тяну тебя на дно, охочусь за деньгами твоей семьи. Что я — ничто, пустое место. Когда я попыталась возразить, он просто заткнул меня. Сказал, чтобы исчезла. Что если я ещё раз появлюсь рядом с тобой, он сломает жизнь моим родителям. Намекнул, что проблемы на работе у отца и выселение из квартиры — только начало. Я расплакалась, как дурочка. Умоляла не разлучать нас. Говорила, что люблю тебя… Но ему было всё равно.

— Ты ушла…

— Меня выгнали, — резко поправляет, и во взгляде вспыхивает старая, невыплаканная обида. — Сказали, чтобы я не смела больше переступать порог. А когда вернулась домой, меня ждали родители в истерике. Твой отец им уже позвонил. И я примерно представляю, что именно он наговорил.

— Я не знал, — слова кажутся жалкими и беспомощными, но других нет. — Клянусь. Он сказал мне, что просто «образумил» тебя. Что ты сама ушла.

— А ты поверил?

— Мне было двадцать, Жанна! Отец был для меня… непререкаемым авторитетом. А ты исчезла. Осталась только эта чёртова записка…

— Я её не писала.

— Знаю. Теперь знаю.

Она отворачивается к окну, к чужим огням в домах напротив. Её профиль на фоне темноты кажется хрупким и бесконечно одиноким.

— Всё это в прошлом, Ярослав. К чему этот разговор сейчас? Словами прошлое не исправишь. И не словами — тоже.

— Мне казалось, это важно для нас обоих. Чтобы двигаться дальше…

— Важным это было двадцать пять лет назад. Сейчас всё только сложнее.

— Почему? — не понимаю. Стена между нами должна рухнуть, а она становится только толще. — Разве мы не можем… Ну, я не знаю. Начать заново, как друзья. Хотя бы так.

— Нет.

Она произносит это так твёрдо и быстро, словно отрезает. Как будто сама мысль об этом для неё невыносима.

— Я не понимаю тебя, вот правда! — звучит резче, чем хотелось. — Я ведь никогда тебя не обижал, пылинки сдувал. Готов был ради тебя весь мир порвать. А ты ведёшь себя так, словно это я тебя предал. Не хочешь объяснить?

Терпение сдаёт. Я в конце концов тоже человек и имею право знать. Знать, что не так между нами. Пусть прошли годы, чувства ушли, но её желание держаться от меня подальше выводит из себя. Я даже привёз её в свой дом. Разве сейчас я не заслужил немного честности?

— Жанна!

Она вздыхает, тяжело-тяжело, как перед прыжком в пропасть.

— Есть кое-что ещё, чего ты не знаешь. А узнав — выставишь за дверь, как сделал твой отец. И не будет никакой дружбы, ты и не захочешь, Ярик. У нас с тобой нет будущего. Никакого. Такое не прощают… — её голос падает до шёпота.

Она в сотый раз берёт в руки телефон, проверяет, не звонил ли кто. Делает так весь вечер. И каждый раз я вижу вспыхивающую заставку — семейное фото. Жанна, её дети. Антон и… не помню, как зовут дочь.

— Я всё равно должен знать, — повторяю упрямо и перехватываю её руку, прижимая к столу. — Жанна, что ещё ты скрываешь?