Глава 20

Когда Златона усаживали на железный стул посреди рунного круга и Адалин задумчиво проверяла натяжение пут, он подумал, что судьба как-то удивительно циклична. В том году его с братьями уже похищали — тогда-то и пострадал Платон. Теперь вот всё повторяется. Но в этот раз хотя бы с комфортом.

Даже стул дали. Не придется стоять с вывернутыми руками.

Адалин всё предусмотрела, каждый её шаг был как будто спланирован сильно заранее. Ещё и змей своих напустила, и сейчас те ворочались под ногами, оплетали лодыжки, заползали по спине и груди, тянулись к плечам. Они были неживые и оттого ещё более неприятные на ощупь — словно стылое дымное облако оглаживало кожу.

Виталик обнаружился невдалеке. Он уже не пытался выпутаться, только сидел и нервно жевал губу. Видимо, искал варианты спасения. Златон тоже их искал, но пока не находил.

На колченогом столе лежали артефакт Дианы и то “зеркало”, которое они достали из контейнера в порту. Явно всё это оказалось здесь неспроста. Не похвастаться же Адалин решила.

Надо сказать, чокнутая стерва всё продумала. Место подобрала идеально. Усилила его магической защитой, которая не позволила бы ни одному живому существу пройти незамеченным. Чары стояли и на дверях, и на больших окнах — Адалин нарисовала целую руническую вязь. Видимо, чтобы не поддерживать магию постоянно, как требовалось бы при колдовстве.

Адалин проследила, чтобы руны не стерлись, ещё раз полюбовалась на то, как крепко связала Злата — и одобрительно хмыкнула.

— Может, ты хочешь что-то спросить? — задала вкрадчивый вопрос.

— А ты мне прям возьмешь и всё расскажешь?

— Почему бы и нет.

— Ты знаешь, что это очень банально? Перед смертью героя выкладывать ему причины своего злодейства. Я такое даже в фильмах не люблю. Как это называется… — Злат сделал вид, что пытается вспомнить. — Ах да. Клише.

— Кто сказал, что ты умрешь? — фыркнула Адалин.

В смысле?..

Златон не понимал причин, зачем его сюда привели — но догадывался, что ритуал будет каким-то темным и наверняка смертельным. Он был сыном Серпа Адрона и прекрасно знал, что ритуалов светлых никто и никогда не проводит. Нечисть вообще не заморачивается добрыми делами.

Исключение — Платон. Брат никогда бы не пошел на сделку со злом, и все его опыты были нужны для какого-то блага. За это Злат и уважал его. В Платоне не было ни капли отцовской скверны. Он любил науку, но не добивался желаемого, идя по головам и оставляя за собой трупы. Для него жизнь всегда оставалась превыше всего.

И когда стало известно про опыты над людьми, то вера в брата едва не порушилась. Златон испугался, что они с Ди накопают на Платона какую-нибудь мерзость.

К счастью, обошлось. Адалин понимала последствия и сама согласилась на эксперименты над собой — так можно ли было сказать, что Платон сделал что-то не так?

Только вот в подопытные ему попалась какая-то психованная истеричка. Которая сейчас стояла над Златом и нетерпеливо постукивала пяткой.

— Бог мой, Златон. Неужели даже покопавшись в моей голове, ты так ничего и не понял?! — Она резко тряхнула волосами.

“В моей голове”.

Она говорит о том, что они видели в лаборатории, или о том, что подсматривали через воспоминания Платона? Звучало как-то странно. Слишком очевидно.

Но Злат предпочел списать однозначность услышанного на то, что Адалин не в себе.

— Ты не заслуживал того, что сделал с тобой наш отец, — добавила Адалин, пытаясь убедить Злата в жуткой догадке — перед ним стоял его брат.

Только вот Златон не привык доверять любому слову, и уж точно не речам поехавшей “Горгоны”.

Доказательств никаких не было. Сказать “наш отец” сможет кто угодно.

— Ты хочешь убедить меня, что ты и есть Платон? — усмехнулся он. — Не получится. Мой брат лежит в “Цербере”.

— Да, моя оболочка находится там, но не сознание. Сознанию не нужны преграды, — Адалин вздохнула. — Злат, ну подумай же. Вспомни хотя бы Монику, разум которой мы перенесли в тело твоего голубя. Что, не было такого?

Он прищурился. Про Моню действительно знали не многие. Но кто сказал, что Платон не мог поделиться с Адалин своим первым успешным опытом по пересадке сознания в другое тело?

Он отказывался принимать, что Платон и Адалин — единое целое.

Бред. Его брат больше полугода не приходил в себя.

— Ладно, можешь не верить, — она безразлично махнула рукой. — Нет никакой разницы, веришь ты или нет. Это никак не влияет на то, что произойдет. Слушай меня внимательно. Я хочу тебе помочь. С того самого дня, как мне стало известно, ЧТО с тобой случилось из-за нашего отца… — Адалин постучала по своему виску и поморщилась. — Я знаю про Вяземского. Я знаю всё.

Он попытался открыть рот, но клятва помешала даже вдохнуть. Он не мог обсуждать всё, что касалось вмешательства паука в свой разум. Даже усомниться не мог или отмахнуться, не говоря уже о прямых вопросах.

Это чертовски мешало. Особенно сейчас.

Адалин заговорила сама, и уверенность в том, что она — это лишь подопытная Платона, с каждым новым словом всё сильнее меркла. Слишком много деталей “ей” было известно. Про Серпа, про Вяземского, про их договор. Да и чем больше Злат вслушивался, тем больше слышал ноток из речи брата, его акцентов, словесных конструкций. Тех мелочей, которые нельзя перенять специально.

Пусть перед ним и стояла девушка, но говорил — уверенный в себе мужчина. Ученый. Маг.

Платон Адрон.

— С того самого дня меня гложет бесконечное чувство вины, — он покачал головой. — Ты не заслуживал стать таким. Не заслужил всю эту злобу внутри себя. Они поигрались с твоим мозгом, а я был их негласным соучастником. Меня до сих пор мучают ужасные угрызения совести.

— Так почему же ты не сказал ему раньше? — внезапно подал голос Виталик.

Он как будто понял, что Златон не может говорить (наверное, и вправду понял, заметив необычную молчаливость друга) — и стал его ртом. За это Злат был ему благодарен.

Платон только сейчас обратил свой взор на паренька, сидящего чуть поодаль. Тот выпрямился, насколько позволяли веревки, поджал губы. Выглядел он почти потешно, но при этом — очень решительно.

Злат кивнул, подтверждая, что его этот нюанс тоже очень интересует.

Они с братом были близки. Всегда. И сейчас он никак не мог взять в толк, что же помешало Платону оставаться честным. С самого начала. Когда Злат еще не потерял столько всего. Годы жизни. Диану. Себя самого.

Почему Платон не пришел к нему раньше? Почему не объяснил, что он неспроста превратился из веселого жизнерадостного парня в орка, которого боятся собственные подчиненные — потому что он способен вспыхнуть как спичка и накинуться с кулаками за неверное слово?

Почему не успокоил его? Почему предпочел оставаться в стороне, наблюдая за тем, как Злат теряет над собой контроль?

Горечь сдавила его легкие. Тяжелая, липкая, она поселилась в нем самом.

Столько всего утеряно безвозвратно.

Его даже не так интересовало, что брат собирается с ним сотворить, зачем эти руны и какой он планирует провести ритуал. Нет, интересовало, конечно, но эта мысль была далекой и чужой.

Он не понимал, за что Платон так с ним поступил.

Почему он его предал?

— Я думал сказать, — сглотнул Платон; руки Адалин теребили складку на платье, видимо, это был какой-то остаточный жест тела, потому что за Платоном такого не наблюдалось. — Но не мог. Сначала мне было стыдно. Ведь я поспособствовал всему этому. Чем больше проходило времени, тем сложнее было признаться. Ты начал новую жизнь, расстался с Дианой, вроде бы женился повторно. Я понимал, что ты меня не простишь, если я просто приду и выложу перед тобой правду. Да и наш отец… я боялся пойти против него так открыто. Он давил на меня, и я не мог ему противиться. По крайней мере, не имея козырей в рукавах. Тогда мне показалось, что если я найду способ избавить тебя от паучьих чар, то и объясниться будет легче. Ты спасешься и простишь меня, а отец уже не сможет ничего сделать. Я бы исправил то, в чем невольно участвовал. Клянусь, я не бездействовал. Все эти годы я занимался опытами для того, чтобы помочь тебе, Злат.

Тот дернул щекой в подобии ухмылки — мол, спасибо, премного благодарен, — а Платон продолжил:

— Сначала я пробовал на мышах, после перешел на свиней — их мозг больше всего схож с мозгом орка. Не сразу, но всё получилось. Тогда я рискнул начать эксперименты над людьми, — он обвел себя женскими руками, показывая, к чему это привело. — Адалин дала свое согласие, и я заразил её разум практически так же, как Вяземский — твой. Я смог понять структуру таких изменений и то, как их исправить. Раньше у меня не было нужных инструментов, но теперь есть всё необходимое. Я учел любые детали.

— Что ты собираешься делать? — вновь спросил Виталик.

Злат тем временем ощупывал цепи, водил запястьями, пытаясь их ослабить. У него не получалось. Магические змеи улеглись у его ног, но чувствовалось, что это лишь временное затишье. Если Злат попытается вырваться — они атакуют.

Между тем, Виталик задал очень правильный вопрос. Потому что, если Платон собирается помочь, то зачем ему связывать брата? Зачем натравливать на него своих чудовищ?

— Благодаря зеркалу и артефакту отца Дианы я смогу очистить сознание Златона от паучьей паутины. Только представь! Ты будешь исцелен и сможешь простить меня за молчание.

Платон взял со стола брачный артефакт, взвесил его на руке и закусил губу. Будто понимая, что это последний рубеж и назад дороги нет.

— Хорошо, я понимаю, почему ты молчал раньше. Не могу этого одобрить, но принимаю твоё решение. Пусть так, проехали. Но почему ты не сказал, когда только вселился в тело Адалин? — Этот вопрос напрямую не относился к клятве, потому Злат смог его задать. — Орочьи боги! Я чуть с ума не сошел, пытаясь привести тебя в чувство. А ты всё это время шлялся в теле фигуристой красотки?! И теперь рассказываешь, что творил это ради моего спасения?!

— Ритуал оказался не так уж и плох — у меня появилось прикрытие. Я хотел всё подготовить. Иначе бы ты не послушал меня.

— Ты запугивал нас с Дианой своими змеями! — Он дернулся на стуле, и магические чудовища беспокойно вздрогнули.

— Нет-нет. — Платон покачал головой. — Не запугивал, а хотел помочь.

— Пытаясь нас прикончить?!

— Да нет же. Смотри. В первый раз, на заправке, я определил точки воздействия на твой разум. Вспомни, у тебя болела голова после этого? Наверняка болела. В следующий раз, в порту, я уже хотел применить зеркало и всё исправить. Но вы сопротивлялись. Мне не хватило умения контролировать эту силу — пришлось опять отступить, — он недовольно поджал пухлые губы Адалин. — Я думал, что всё получится в квартире Дианы, только вот ты не пришел. Да еще и обнаружилось, что у близнецов иммунитет к такого рода чарам. Тогда я понял, что нужен дополнительный контроль над зеркалом. Например, сгодилась штуковина вроде этой.

Платон взвесил брачный артефакт на ладони.

— Удивительно, но у таких вещей много применений. Они могут воздействовать как ключ. Видишь, я никогда не желал тебе зла.

— Угу, и змеи твои тоже не желали?

Злат вспомнил, как эти чудовища атаковали их у контейнера или как щупальца тянулись к ним на заправке, в кромешной темноте. Слабо верилось, что они были абсолютно безвредными.

— Это — побочный эффект от применения зеркала, — дернул плечом Платон. — Магия вуду вообще сложная штука. Мне пришлось принять её темный дар, чтобы использовать зеркало в полную мощь.

— Не делай из меня дурака. Зеркало появилось у тебя только недавно, а щупальца лезли к нам ещё в машине.

— У меня были и другие вудуистские артефакты, просто меньшей силы. Зеркало — самая драгоценная вещь из всех, которые я раздобыл. Но я всегда и всё контролировал. Я бы не причинил вам вреда.

— Но мы этого не знали!

Такая ненужная агрессия поднималась в нем всё выше. Злат начинал терять контроль. Сейчас бы боксерскую грушу подубасить — или потрясти за грудки собственного брата, — но, к сожалению, оставалось только глубоко дышать, пытаясь успокоиться.

Ему нужно было оставаться в трезвом рассудке. Агрессией не раскидаешь змей и не спасешь себя или Виталика. Вон, парень, видимо, так испугался, что во все глаза наблюдал за разворачивающейся сценой. Даже не мигая. Впитывая в себя каждое слово и действие.

Ну да, в их семье почему-то принято творить дичь во имя благой цели.

Что там недавно Злат думал про непогрешимость Платона?

Увы, он ошибался. В брате явно имелось что-то отцовское. Непримиримое желание сделать по-своему, не слушая никаких доводов, не считаясь с чужим мнением.

— Я даже бесу жизнь сохранил, — процедил Платон, настраивая что-то в артефакте, крутя его до щелчков то влево, то вправо. — Или, вон, твоему ненаглядному Виталику. Ни один из людей “Цербера” не пострадал. На моих руках нет крови.

— Ты понимаешь, что поступаешь так же, как отец? Без моей воли пытаешься меня “спасти”. А если что-то пойдет не так?

— Я проводил опыты на свиньях, — монотонно повторил Платон.

— Но я не свинья! Платон, выслушай меня. — Злат подался вперед. — Не нужно никого спасать. Всё хорошо. Мы с Дианой помирились. Я научился себя контролировать. Считай, что я на тебя не обижаюсь. Давай развязывай нас с Виталиком, возвращайся в свое тело, и мы нормально поговорим.

Девушка, внутри которой находился без сомнения великий ученый, грустно покачала головой.

— Нельзя. Злат, это полумера. Ты говоришь так только потому, что связан и хочешь освободиться. Я же вижу в твоих глазах злость. Ты теряешь контроль. Эта зараза останется с тобой навсегда. Тебе никто другой не поможет, кроме меня, смирись с этим. Я очень виноват перед тобой и обязательно это исправлю.

— Виноват не ты, а Серп и Вяземский!

— Видишь, ты уже кричишь.

— Я кричу, потому что ты притащил меня сюда как козла на убой, связал и пытаешься “вылечить”, хотя я даже не болен! — разъярился Златон. — Платон, клянусь. Или ты прекращаешь этот цирк, или я сломаю тебе шею.

— Ты сам себя не слышишь, Злат. Именно поэтому тебе и нужна моя помощь.

— А как сработает твое лечение? — Виталик спрашивал очень-очень тихо.

[1] Подробности ритуала описываются в книге “Огромный. Злой. Зеленый”, прочитать можно по ссылке: https:// /ru/reader/ogromnyi-zloi-zelenyi-b417497

— О! Тут как раз все просто, — принялся рассказывать певучим женским голоском Платон, — Волны, или как их еще называют ритмы, мозговой активности подразделяются на пять основных видов: дельта, тета, альфа, бета и гамма. Альфа-ритм, или Ритм ЭЭГ, по-другому, электроэнцефалограммы…

В этот момент Златон заметил Монику, которая, по-крысиному прижимаясь к полу у одного из окон, кралась в его сторону. Как ей удалось пробраться сюда? Разве его сумасшедший братец не предусмотрел все?

Адалин тем временем продолжала вещать Виталику про какие-то там волны. Глупая птица не особенно и скрывалась. Еще чуть-чуть, и Моника бы оказалась прямиком в ее поле зрения.

— Проще! Давай проще, — не выдержал Злат, звякнув цепями, заставляя Платона повернуться.

— Так я вроде просто, — нахмурился Платон, что-то поправив в своих инструментах на столе. — В норме у здорового бодрствующего взрослого тета- и дельта-волны практически отсутствуют…

Моника тем временем короткими перебежками добралась до него. Злат краем глаза увидел, как птичка, пробираясь к нему, наступила лапкой на одну из змей… и ничего. Твари будто даже и не почувствовали, так и продолжили ползать и копошиться у его ног.

— …с помощью ключа я активирую зеркало, вот так, — Платон крутанул артефакт Дианы в очередной раз, и в этот момент из кейса повалил черный густой туман, — и направлю его силу на тебя, это гармонизирует ритмы и полностью зачистит чужеродное влияние. Видишь, ничего опасного. Воздействие, может, не самое приятное, но зато безвредное.

— Я почти… — шепнула голубица.

Моня шебуршила острыми коготками в замке от кандалов. Златон очень надеялся, что у нее получится, от охватившего нетерпения сидеть было особенно трудно.

— Что ж, пора начинать, — улыбнулась Адалин, обходя брата. Злат попытался отпихнуть Монику ногой, чтобы ее не заметили, но один из коготков, как назло, застрял в замке, голубь нелепо взмахнула крыльями, выдав себя.

— Как она сюда попала?! — Адалин взмахнула руками, направляя своих змей на птицу, но та уже выпуталась и взмыла вверх.

Девушка попыталась догнать ее клубком черного дыма, но тщетно. Моня, напоследок сбросив на женское платье белый помет, вылетела в окно, словно на нем никаких чар и не было.

— Вот крыса, — прошептал Платон, недовольно прищуриваясь и снова отходя к столу, выуживая откуда-то салфетку, чтобы стереть пятно с одежды. — Видимо, из-за того, что в ней частичка моей магии, руны пропускают, словно это я.

Злат понимал: нужно тянуть время. Моника в любом случае передаст Диту, где они, если уже не передала, и тогда его «нормальный» брат его вытащит.

— Платон, мы же всегда были с тобой так близки, послушай… — начал было он, но в этот момент Адалин согнулась пополам, схватившись за голову.

— Прочь из моей головы!

«Диана?» — обрадовался Злат.

— Думаете, вы самые умные? Я все равно умнее, — Адалин вдруг выпрямилась, на ее губах заиграла жуткая безумная улыбка. Девушка прикрыла глаза, несколько раз резко повернув голову то влево, то вправо.

«Вы? О ком это? Тая приехала и пришла на помощь Диане?» — вот только за девушек было страшно, слишком уж недобрым и довольным выглядело лицо злобной стервы. Невозможно было поверить, что за этой мимикой скрывается Платон. Серп мог бы. Но не его добрый, понимающий умник-брат.

***

Вслед за тем воспоминанием, где Платон с Серпом обсуждали Златона, закрутились и другие. Виктор вел меня через них, не позволяя задержаться надолго. Я наблюдала за мазками-событиями, улавливая лишь основную суть. Отчаянное желание Платона помочь брату. Кропотливый сбор информации. Первые серьезные опыты. Эксперименты над животными. Поиск артефактов в племенах майя, у ацтеков, якутских шаманов. Платон объездил половину мира, прочитал тонну литературы, обращался даже к очень сомнительным видам колдовства. Ничего даже близко не отвечало его запросам, пока Платон не вышел на магию Вуду.

А потом была жертва Адалин. И ритуал, после которого душа Платона неожиданно для него самого соскользнула в тело девушки, и он смог пользоваться им как собственным.

Я всё же выпала из воспоминаний Платона. Попросту не удержалась. Не смогла себя контролировать — так сильны были эмоции от того, что я только что увидела.

Виктор молчал, даже ладонь мою отпустил и сейчас делал вид, что ему очень интересно разглядывать собственные ногти. Он никак не комментировал увиденное. А мне нужно было прийти в себя. Хотя бы на секундочку выдохнуть. Внутри множественных воспоминаний оказалось слишком тяжело ориентироваться.

Я невидящим взглядом посмотрела на тело Платона. Сейчас он как никогда напоминал отца, Серпа Адрона. И внешне, и внутренне. Он, поддавшись жажде победить “болезнь” Злата, забыл о разумном. Перестал понимать, где грань между допустимым и запретным.

Чем же он отличался от отца?

Моя вселенная рушилась. Столько лет было потрачено впустую. По незнанию, по глупости, по чужому злому умыслу. Но я не позволила себе упиваться этой горечью.

Сейчас не до этого.

— Нужно вернуться, — твердо сказала я. — У него Златон. Я должна сделать всё, чтобы его спасти.

— Уверена? — Виктор не сопротивлялся, скорее, усомнился в моих возможностях.

— А у меня есть выбор?

— Выбор есть всегда, — ответил Виктор лениво. — Вопрос в другом: справишься ли ты?

— Да. Если ты будешь рядом.

Он хищно оскалился.

— Куда я денусь.

Мужчина вновь взял мою ладонь в свою и начал направлять.

— Сейчас ты не сможешь управлять его настоящим и не убедишь его отступить, но всегда можешь изменить прошлое, — шептал он. — Ты видела много воспоминаний. Подумай над тем, какие проще всего изменить в угоду себе. Если он сам усомнится в себе — ты сможешь на него воздействовать.

Это было похоже на то, что я недавно сотворила с Мариной. Просто подменить одно воспоминание другим, чуть искаженным. Разве что память подруги была пластична — как почти у любого человека. Платон же сопротивлялся. Он удерживал свои воспоминания. Виктор вел меня, унюхивая слабые места в “обороне” среднего Адрона. Точки, нажать на которые проще всего — из-за чувства вины и страха за брата.

Те обрывки, когда Платон не верил в успех своего детища, когда особенно уставал и подумывал сдаться. У всех нас есть такие моменты, и в них мы уязвимее всего, потому что не верим в собственные силы. Мы все подвержены эмоциям. И воспоминания, связанные с этими эмоциями, изменить гораздо проще.

— Не пытайся сразу изменить что-то глобальное, — недовольно говорил Виктор, если я лезла слишком глубоко. — Куда ты спешишь? Начни с мелочей.

Я попадала в один из первых опытов Платона над птицами — и голуби погибали при работе с ними. Умирали пачками, едва чужеродная магия их касалась. Некоторые выдавали положительную динамику — но Платон находил их мертвые тела через день или два.

Кофе проливался на чистовые записи. Важная информация исчезала в кипе бумаг. Свиньи не реагировали на эксперименты. Адалин корчилась от боли и оставалась в своем теле — лишь из носа текла кровь, и в глазах появлялся дикий ужас.

Раз за разом я подрывала уверенность Платона в себе и в том, что он действительно сможет помочь Златону. Била точечно, ломая полноценную картинку.

Чтобы он и сам поверил: пусть в конце ему и удалось сломить сознание Адалин, но этому предшествовала череда неудач. Нет никакой уверенности в успешном исходе. Злат может погибнуть — или забыть самого себя, потерять свое “я”.

Без Виктора я бы не справилась. Он унюхивал слабости Платона — и я ударяла в них. Если средний брат в какой-то момент пребывал в апатии — Виктор чуял это, и я усиливала недовольство Платона собой, умножая до крайности.

Удар за ударом.

— Он достаточно ослаблен, — в какой-то момент удовлетворенно хмыкнул Виктор. — Не расслабляйся. Самое время войти в его настоящее. Готова?

Я зажмурилась и закусила губу.

…Привязанный к стулу Златон, бледный перепуганный Виталик. Платон, судорожно пытающийся настроить артефакт.

Пусть он был в теле Адалин, но я все равно видела плоды тех ростков сомнения, которые мы с Виктором зародили в нем. Он оправдывался, пытался достучаться до Златона, потому что… боялся. От уверенного в себе лощеного ученого не осталось и следа.

Сейчас больше всего он напоминал мне мальчика, который со слезами на глазах объяснял брату, что голубя бы отец все равно убил, а он только пытался сделать все правильно. Он всего лишь хотел быть хорошим.

— А как сработает твое лечение? — тихо спросил Виталик, и Платон уцепился за этот вопрос как за соломинку.

Словно объяснение того, как устроена работа зеркала, могло помочь все еще раз уложить в голове, убедить самого себя, что он поступает верно. Что план — надёжный. Платон путанно и подробно начал вещать про волны мозговой активности, рассказывая это в первую очередь самому себе, а не своим пленникам.

— Ох, как сладко… — протянул Виктор томным голосом. — Это просто пир какой-то, столько вины, самоистязания, жертвенности.

— Не отвлекайся, — попросила я беса, приходя в отчаяние от того, что главного нам пока не удалось. Платон, несмотря ни на что, все еще собирался привести свой план в исполнение. — Что дальше?

— А дальше… — Виктор принюхался. — Хм… как странно. Люди, конечно, с годами меняются, но я только сейчас понял.

Он резко замолчал, снова принюхиваясь.

— Говори же уже!

— Когда мы были в ранних воспоминаниях, — пробормотал бес, — до ритуала, который ввел орка в кому, запах был немного другой. А сейчас… в нем стало больше одержимости.

— Он восемь лет ищет способ вылечить брата, вместо того чтобы рассказать ему о проблеме. Еще бы не было одержимости, — трудно было удержаться от сарказма.

— Одержимость другого рода. — Если бы я сейчас видела Виктора, то, уверена, увидела бы и то, как он закатывает глаза. — Любовная одержимость.

— Это значит, он любит своего брата?

— Не его. Ты же дочь паука. Ну же, думай!

Речь не про любовь к брату? Тогда…

Любовная одержимость. Адалин. Душа Адалин все еще здесь, и она влияет на Платона, усугубляет его чувства, доводя их до абсурда, заставляя его действовать.

Она не желает отпускать Платона. Она хочет быть его слепым орудием. Если не получилось влюбить его в себя, то ей хочется хотя бы быть ему полезной, помочь дойти до конца. Исполнить предназначение.

— Адалин… — прошептала я. — Она отравляет его своей одержимостью.

— Именно, — довольно усмехнулся бес. — Гасит сомнения, заставляет идти к цели любыми средствами.

— И что же делать?

— Разделить «сиамских близнецов» и вернуть душу Платона на место, — он сказал это так, словно дело было самым простым и самым обычным. Но я даже не знала, к чему подступиться. — Попробуй спуститься на уровень ниже и отыскать там Адалин. Нужно ослабить ее чувства, ее хватку, с которой она так вцепилась в орка.

События тем временем накалялись. Платон заметил Моню, пытающуюся освободить Златона, и тут же натравил на нее полчища своих змей и устрашающий черный дым, взмывший за птицей под потолок.

— Вот крыса… — Орк недовольно прищурился и снова подошёл к столу столу, беря в руки инструменты.

— Леший побери, он сейчас направит на Злата свое зеркало… — Я подбежала к Платону, пытаясь отрешиться от того, что это не реальность, а только ее отражение. Торопливо начала шептать сказку, пытаясь поскорее нащупать нужную нить повествования.

— Платон, мы же всегда были с тобой так близки, послушай… — слышала я голос Злата, пытавшегося вразумить брата. Так близко и так далеко. Нужно было поторопиться, чтобы помочь ему.

— Стой, подожди, не так быстро, — запротестовал Виктор. — Мы же в настоящем, а не в прошлом, нужно сначала спусти… — Он не успел договорить, как вдруг по всему телу словно прошел электрический разряд. Я перестала понимать, где реальность, а где чужие воспоминания.

— Прочь из моей головы! — громогласный голос затопил собой все пространство. Не осталось других звуков, кроме этого голоса. — Думаете, вы самые умные? Я все равно умнее!

Я пришла в себя около больничной койки, лежащей на полу. Виктор помог мне подняться, сам при этом болезненно морщась.

Приборы у кровати Платона надрывно запищали, показывая остановку сердцебиения. Я заметила у него кровь, текущую из глаз, носа, ушей…

В палату вбежало с десяток врачей и медсестер. Они тут же начали пробовать сердечно-легочную реанимацию, затем, коротко посовещавшись, стали вводить ему препарат…

Одна из медсестер подошла к нам, попросив выйти.

— Нам лучше отойти, — потянул меня Виктор к выходу.

— Нет, — я отчаянно замотала головой. — Его стабилизируют, и мы продолжим.

— Ты сделала всё, что смогла.

— Нет, не всё. И ты это прекрасно знаешь! — не собиралась сдаваться я.

— Может быть, но если будем действовать дальше таким же методом, то угробим орка. Мне-то, конечно, все равно, но твой бывший, — он насмешливо выделил это слово, — как бы ни был сердит на брата, вряд ли обрадуется, если его прибьет кто-то другой, кроме него.

Мы стояли около палаты, за которой врачи спасали тело Платона, в то время как душа среднего брата творила беспредел на другом конце города. Уборщица сердито смотрела на нас с противоположной стороны коридора, от нечего делать начав обтирать пол шваброй.

Внутри было пусто и холодно. Неужели я проиграла?

***

Виталик не любил принимать решения впопыхах. Ему тем и нравилось программирование, что при желании в коде можно копаться долго и со вкусом. Он был хорош именно в таких вещах. Любил всё выверять, подходил к вопросу скрупулезно и даже немного занудно.

Сейчас, будучи привязанным к стулу, он понимал: думать надо быстро. Пока Платон в теле Адалин — звучало как какой-то бред — планировал “исцеление” Златона и всё его внимание было обращено на него, Виталик мог осмыслить происходящее. Зацепиться за что-то. Найти пути к спасению.

Правда, особо это не помогло. Магии у него нет, превратиться в гигантского зеленого орка он не способен. А его математический склад ума…

Ну, может просчитать вероятность собственной смерти.

Он запомнил движения, которым Платон активировал артефакт. Такие вещи всегда давались ему легко. Толку от запоминания никакого не было — но в голове отложился каждый щелчок граней.

Ещё год назад, попади он в такую ситуацию, он бы испугался, может, даже начал умолять освободить его. Сейчас Виталик заматерел — в основном, благодаря общению с Виктором — и ситуацию пытался анализировать здраво. Не впадая в панику. Платону он не нужен — это плюс. С этим можно работать.

Если отвлечь среднего Адрона вопросами, например, обсудить с ним детали опытов — он выгадает немного времени.

— Платон, мы же всегда были с тобой так близки, послушай… — Златон уже понял, что увещевания не помогают, но все же не сдавался.

Вдруг Платон согнулся пополам, схватился за голову, резко выкрикнув:

— Прочь из моей головы! Думаете, вы самые умные? Я все равно умнее. — На девичьих губах заиграла совсем не девичья злая усмешка.

Виталик невольно поежился. Что там Злат говорил про его отца? Да по сравнению с родней Златона его папаша-черт сущий ангел.

Платон на секунду напрягся и дрогнул всем телом, отвлекаясь от артефактов.

В этот момент Виталик заметил Моню. В первый раз она попыталась освободить Злата, но не смогла. Улетела, казалось бы, насовсем. Но, улучив момент, вернулась в помещение и застыла на потолочной балке. Слилась окрасом с серостью стен.

Эта птица никогда ему особо не нравилась. Но теперь Виталик отметил, что Моня хороша. Было в ней что-то от крысы. Умение двигаться бесшумно, находить малейшие лазейки.

— Я понимаю, как технически работает зеркало, — Виталик привлек к себе внимание, надеясь, что этим поможет Моне оставаться незаметной, — но как оно подействует на Златона?

— Ну-у-у, если простыми словами, — Платон потер переносицу; хм, странно, до этого “простыми словами” он изъясняться не желал. — Зеркало подчищает разум, стирает вообще всё. Как мысли, так и колдовство. Чары баюна исчезнут, и мой брат просто забудет всё то, что предшествовало заражению. Думаю, восемь последних лет будет достаточно убрать. Как видишь, не так уж и плохо. Каких-то восемь лет.

Последнее он произнес задумчивым тоном.

— Ты что, рехнулся? — Златон начал яростно выкручивать руки в цепях. — «Каких-то восемь лет»?! Я забуду “Молнию”, забуду Диану. Вас, придурков, забуду! Вообще всё!

— Ну, технически, нас ты будешь помнить, — поправил Платон.

— Двадцатилетними мальчишками!

— И что? Наверстаем упущенное. Не вижу в этом… проблемы, — голос Платона начал как-то подрагивать, будто он сам терял нить того, о чем говорит. — Ну а Диана… она всегда к тебе вернется, если… любит.

— Классно ты придумал. А оно ей надо, возвращаться к тому, кто её знать не знает? Только попробуй применить свое гребанное зеркало! Отойди, я тебе сказал!

Златон попытался лягнуть брата, но цепи мешали.

Моня спланировала вниз, к дверям, и осторожно, пока её никто не видит, махнула крылом по рунным символам, которыми был защищен вход. Сделала она это почти хулигански, точечно. Подтерла несколько черточек, лапкой наступила на парочку символов. Смыла общую нить рунного заклинания.

А затем опять скрылась в темноте помещения, за обломками деревянного шкафа.

Платон подошел совсем близко к Златону. Тот безумствовал. Он подскакивал на месте со стулом, рвался, стирая запястья в кровь.

Вдруг дверь зала затрещала. В окнах отразились яркие вспышки. Еще и еще, с потолка посыпалась штукатурка. Змеи вокруг пленников рассерженно зашипели.

Платон вздохнул как перед прыжком с высоты, а затем… замешкался. Опять покачал головой. Движения его становились всё более неслаженными, это видел даже Виталик. Он закрыл глаза, словно концентрируясь.

— Кто-то пытается взять место штурмом, — Виталик озвучил очевидное, пытаясь оглянуться, понять, что происходит. В какой-то момент показалось, что дверь слетит с петель и попросту придавит его вместе со стулом.

Это все вокруг тут — нечисть, он-то — простой человек.

Адалин резко распахнула глаза.

— Платон, послушай, ты мне всегда был ближе, чем Дит. Мы с ним сколько лет вообще не разговаривали, — торопливо начал Злат, пытаясь хоть как-то задержать брата. — Ты же всегда терпел мои закидоны, всегда поддерживал, может, не надо, а? Мы же свои.

— Поэтому вы и не разговаривали с Дитом. Что ты с покореженными мозгами стал невыносим. Но он все равно любит тебя. Поэтому и пытается сейчас спасти. По-своему. Пусть пытается. Я успею закончить спасти тебя по-настоящему.

И, взяв артефакт в руку, она вплотную подошла к связанному орку.

Снаружи шел штурм здания, Златон обернулся в боевую форму, пытаясь вырваться из оков, а Платон стоял над ним, направив на него артефакт, и… медлил?

— Неужели ты не хочешь начать всё сначала? — с болью в голосе и искренним непониманием прошептал Платон. — Это неплохо… честно. По крайней мере, перестанешь быть как наш отец. Меня всегда пугала ваша схожесть.

— Как кто?!

Кажется, это стало последней каплей. Послужило катализатором. Потому что в следующую секунду Златон зарычал и сорвал с себя путы. Стул отлетел в угол как тонюсенькая картонка.

Виталик вспомнил, что Злат неспроста считался самым сильным в семье Адронов. Чем сам очень гордился. Теперь вся его мощь была видна. Цепи разлетелись на звенья как тонкие нитки. Орк поднялся на ноги, отряхнулся. Вид у него был опасный и совершенно не поддающийся контролю.

Златон схватил Адалин за горло, и она беспомощно задрыгала ногами в метре от земли, начала скрести по его зеленым крупным рукам ногтями. Артефакт выпал из её пальцев и покатился по полу.

Змеи, что до этого спокойно вились вокруг ног Злата, вздыбились. Поплыл туман. Щупальца попытались атаковать Златона, но тот как будто их даже не замечал.

А затем штурмующим наконец удалось-таки выбить двери. Поднялось огромное облако пыли, бетонной крошки, в котором нельзя было ничего рассмотреть. Донеслись голоса, крики. Виталик толком ничего не видел в месиве из людских тел, в черном непроглядном тумане.

Первым посреди этого тумана проступил Злат. Он был совершенно разъярен и откидывал магических врагов направо и налево. Они жалили его, опутывали руки и ноги. Адалин не было видно.

Зато услышал голос Дитриха:

— Платон, отстань от него!

— О-о-о, Дит! — Зал наполнился совершенно безумным смехом, звучащим отовсюду и ниоткуда одновременно. — Вот и вся семья… в сборе! Кстати, со свадьбой… тебя!

Люди и нечисть бились с Адалин и её порождениями. То тут, то там мелькали фигуры Златона и Дитриха. Но Платон был сильнее, а точнее — та магия, которой наградило его зеркало Вуду. Змеи рождались из пустоты, щупальца тянулись из швов между плиткой.

Единственное, что мог сделать Виталик — не привлекать к себе интерес. Он так и сидел на стуле, пытаясь хоть что-то рассмотреть в этой вакханалии. Пару раз ему едва не прилетело магией. В какой-то момент змея Адалин оказалась так близко к его лицу, что он отклонился в сторону — и попросту завалился на бок.

Да что за…

В таком положении его точно прикончат.

Моня, которая возникла за его спиной и вцепилась в веревки, поначалу жутко испугала. Он не сразу понял, кто клюет его кожу.

— Что ты делаешь? — зашептал Виталик.

— Не, ну если тебе нравится валяться на полу, то не буду мешать, — пробурчала Моня, клювом пытаясь расковырять веревку. — Когда тебя задавит Златон или Дитрих в пылу схватки — не жалуйся.

Он ещё несколько раз кольнула его кожу когтями, расцарапывая до крови, а затем Виталик ощутил свободу. Веревка совсем истончилась, и её можно было разорвать. Виталик потер ноющие запястья.

Он находился в центре битвы. Среди магических всполохов, темной материи, жалящих змей и истеричного смеха Адалин.

Нужно было что-то предпринять.

И, желательно, срочно!

Освободившись, первым делом Виталик откатился в сторону, прижался к каменной стене, пытаясь с ней слиться. Рядом было окно. Улучив момент, он вскочил на ноги, попытался выпрыгнуть — но не тут-то было, защитные чары опалили огнем, словно он попытался сунуться в стоградусный кипяток.

— А… дрянь! — зашипел он, баюкая обожжённую руку.

По-хорошему бы ползти к выходу, пока не затоптали, но в пылу схватки добраться от стены, где он находился, до двери безопасно можно было, только телепортировавшись, чего он, разумеется, сделать не мог.

В стену в метре над ним ударили щупальца, затем кто-то из орков (Дит или Златон? Не разобрать) кинул туда же обломок массивной двери. На Виталика посыпались камни, и чудом не придавило ошметками разлетевшегося на щепки и куски дерева.

Он прижался к полу, практически лег на него. И в этот момент заметил металлический блеск в паре метров от себя.

Ключ-артефакт!

Он понятия не имел, что делать с ним дальше, но инстинктивно попытался подползти к нему. Едва Виталик сдвинулся с места, как туда, где он только что сидел, прилетел каменный валун размером с крупный арбуз, оставив после себя выбоину в полу.

Мужчина сглотнул, стараясь отбросить образы того, как бы смотрелся после удара, останься он на месте. Лучи магического оружия, автоматные очереди — всё смешалось в единый гул битвы. Кроме орков и Адалин, тут был отряд “Цербера”, но никому из них не было дела до Виталика.

Артефакт лежал под большим накренившимся каменным обломком. Едва удалось вытащить оттуда руку вместе с реликвией, как на обломок сверху упал клубок шипящих змей, намертво пригвоздив к полу.

Выдохнув, Виталик смахнул пот со лба и покрутил привязанный Платоном к зеркалу ключ в руках.

Впереди проступила тонкая девичья фигурка. Вспыхнувший в голове план на мгновение привел в ужас. Нет, он не сможет. Нечего и пытаться.

Но чем больше проходило времени, чем сильнее давили змеи и гигантские щупальца, тем меньше солдат из “Цербера” оставалось в строю.

В какой-то момент против Адалин осталось только двое — Златон и Дитрих. И если Златон еще держался, то Дитрих всё больше и больше сдавал под натиском чудовищной магии.

— Хватит. Зачем вы сопротивляетесь? Я же… хочу помочь! — кричал Платон.

— Ну да, отец тоже хотел нам помочь, забыл? Сделать из нас идеального орка. Одного на троих, — рычал в ответ Златон, разделываясь с вырастающими перед ним чудовищами с огромными жуткими мордами уродливых рептилий. Но из одной оторванной головы вырастало несколько, и не видно было этому конца.

— Я не отец! Я не он! — бесновался Платон. Зал начинал чернеть, по полу заструилась темная дымка.

Виталик покрутил головой — прямо рядом с ним валялся осколок стекла.

«Была не была!» — не давая себе больше времени на размышления, он рассек стеклом ладонь, заливая артефакт собственной кровью. Если повезет, то тех крох магии, что в ней теплились, хватит для того, чтобы запустить процесс. Ну, и нужные повороты ключа он запомнил.

— Платон, все еще можно откатить назад. Остановись, пока ты не совершил непоправимое, — Дитрих до последнего надеялся на лучшее.

— Ты видишь это, брат? — неожиданно мягко и грустно спросил Платон.

Златон попытался пробиться к Диту. Так и не сумев сделать и шага из-за преграждающих дорогу змей, он крикнул, надеясь, что младший услышит:

— Что ты видишь?! Что там?!

— Он убивает свое тело. Рвет связь. Если он сейчас же туда не вернется, то погибнет…

— Остановись, придурок! Я сам тебе шею сверну! — закричал Златон, но без толку.

— Прав был отец, — вздохнул Платон; черный дым сгустился вокруг него. Он раскинул руки в стороны. Мертвенно-бледное лицо резко контрастировало с цветом магии. — Столько стараний, а всё без толку. Я — ничтожество.

В этот момент Дитрих повернулся к Виталику, будто знал, что он собирается сделать.

Виталик кивнул ему и крутанул ключ в последние разы.

Черный дым рядом с Платоном вдруг замер. Словно не дым вовсе, а что-то твердое, прочное, нерушимое.

Перестали шипеть змеи, застыли, высоко подняв головы, чудовища, порождения магии Вуду. Извивающиеся гигантские щупальца — окаменели, чуть покачиваясь, словно ветки странных абстрактных деревьев, нарисованные сумасшедшим художником.

Златон прыгнул вперед по наконец открывшемуся проходу, но Дитрих преградил ему путь.

— Что-то не то… — пробормотал Платон, начав озираться, в этот момент дым ожил и резко сжался вокруг него. Тонкое девичье тело изогнулось, словно простреленное током. Истошный вопль наполнил руины заброшенного госпиталя.

Виталик действовал скорее по наитию. Еще два оборота ключа — щелчок влево и вправо.

И всё закончилось.

Адалин рухнула на каменный пол безжизненным телом, змеи и щупальца растворились в воздухе вместе с черным дымом. Словно их здесь и не было.

Златон добрался до тела девушки, приподнял ее.

— Пульс есть… — прохрипел он.

Виталик сделал несколько шагов вперед, по дороге запнувшись и чуть не навернувшись на каменных и деревянных обломках. Когда он поднял голову, то увидел, что орки снова стали людьми. Оба брата стояли без рубашек, в порванных джинсах.

Он заметил, как веки девушки дрогнули, она застонала и, едва распахнув глаза, прошептала:

— Где я нахожусь? Что случилось…

— Ты помнишь, как тебя зовут? — строго спросил Дитрих.

— А... Адалин. Адалин Эфа, — заикаясь, ответила она. — Где я?

В тишине госпиталя раздавшийся телефонный звонок прозвучал как выстрел. Виталик от неожиданности и испуга уронил артефакт себе на ногу.

«Леший!» — От боли чуть глаза на лоб не вылезли. Тяжелая штука! Ну да, не пострадать в драке орков, но сломать ногу просто по глупости. В этом весь он.

— Ди, алло! Ты в порядке?! — Злат замер, а затем перевел взгляд на Дитриха. — Платон очнулся.