Глава 34
Глава 34
Таджикская ССР.
Горно-Бадахшанская область.
Дашт-Хорог.
Всех убью, один останусь!
Домишко Анвар-бея, папаши бывшего рядового Исмаилова, который сошел с ума от моего конструкта «ночной кошмар», в Дашт-Хороге, оказался больше похожим на средних размеров крепость: вокруг трехметровая стена из белого бутового камня, поверх вмурованы железные штыри да большие осколки битого стекла; по углам башенки с узкими оконцами-бойницами. Впервые в жизни я видел такое. По телевизору в зарубежных фильмах встречал, а вот чтобы вживую да еще и у нас… Это ж целая помещичья усадьба какая-то, только с крепостной оградой. Рва с подъемным мостом не хватает.
Внутри двора стоял двухэтажный квадратный дом с плоской крышей, колоннами на входе, с террасой, белокаменными широкими мраморными ступенями и баллюстрадой. Как оказалось потом, на крыше дома за бортиками были оборудованы позиции-лёжки для стрелков. Во дворе был квадратный бассейн размером 6 на 10 метров, выложенный голубой плиткой, несколько вызывающих определенное подозрение строений, примыкающих к стене, с узкими зарешеченными окнами под самой крышей, летняя кухня, гараж на пару машин. Одно такое строение с железной дверью и решетками на узких горизонтальных окнах явно не пустовало. Из- него доносились приглушенные и, кажется, детские голоса. За домом виднелся кусок лужайки с деревьями: похоже, что садик.
Ворота нам открыли сразу без разговоров: всё благодаря водителю. Всю дорогу я его расспрашивал про хозяина, охрану, обстановку. Много он, конечно, не знал, но про шестерых телохранителей и наличие у них оружия рассказал. А также про женщин, выполнявших роль обслуги. Причем, одна была вроде как наложницей хозяина, а двух других по очереди пользовали его охранники. Водитель заметил, что оказание интимных услуг явно не отличалось добровольностью.
Мы подъехали вплотную к воротам. Водитель вышел из салона, подошел к глухой калитке двухметровой высоты, постучал, что-то прощебетал по-своему в открывшееся квадратное окошко. В ответ ему что-то прорычали, но ворота почти тут же стали открываться. Удивительно, но нас на двух машинах запустили совершенно беспрепятственно.
Во дворе, как только я с maman вышли из «москвича» (он въехал первым), нам навстречу вышли два молодых парня в белых рубашках и темных брюках. Причём, оба не скрывали наличие оружия: пистолетов за поясами. Один скривил рожу и попытался схватить меня за плечо, второй ухватил за руки maman, очевидно, с намерениями препроводить нас куда-то насильственным образом. Может, причиной их грубости послужили бесчувственные тела подполковника и здоровяка, которые таксисты вытащили из салона «копейки» и уложили на бетон двора? Сами же водители, узрев пистолеты у встречающих, поспешили побыстрее ретироваться, благо расплатился я с ними заранее.
Разумеется, встречающие нас вместе с открывавшим ворота сразу улеглись во дворе, не успев даже вякнуть/пикнуть. Я вытащил у них из-за поясов пистолеты (кстати, обычные, наши стандартные пистолеты Макарова, ничего особенного) и засунул их во внутренние карманы джинсовки. Во внутренние карманы джинсовой куртки не только ПМ, «маузер» влезет!
Водитель «волги» всё это время стоял в стороне, затаив дыхание, и боялся даже пошевелиться.
На крыльцо почти тут же выскочили два автоматчика. Я, хоть и удивился, но отреагировал мгновенно. «Скакуны» рухнули на каменную лестницу, не успев даже поднять оружие и прицелиться. Их автоматы Калашникова да еще укороченные, десантного образца, мне оставлять тоже стало жалко.
— Принеси! — приказал я водителю «волги», осматриваясь по сторонам. Maman я предусмотрительно отставил на всякий случай за своей спиной. Она прониклась и стояла молча, не мешая мне.
На порог из дома важно ступил пожилой то ли узбек, то ли таджик с пузом-рюкзачком, одетый в пестрый халат, с черной тюбетейкой, расшитой жемчугом, на голове. Он что-то повелительно крикнул, обращаясь к водителю «волги». Тот, рванувшийся к крыльцу по моему приказу, поспешно поклонился, что-то затараторил в ответ, показывая рукой в мою сторону.
— Бегом! — рявкнул я и повторил. — Поднял автоматы и принёс мне!
Пузатый удивленно замолчал, даже открыл рот, вытаращившись на меня своими черными глазенками.
— Это Анвар-бей, — поспешно объяснил водитель, кивая в сторону толстяка-авторитета.
— Да мне пофиг, — максимально широко, но хищно улыбнулся я в сторону толстяка. — Автоматы неси!
Оружие, автоматы Калашникова, десантного образца калибра 7,62 мм со складывающимся прикладом оказались совсем новыми, магазины набиты патронами, затворы взведены, сняты с предохранителя, патроны в стволе. То есть стрелки были готовы открыть огонь по мне в любую секунду.
Водитель протянул мне их, держа за брезентовые ремни. Я поспешно поставил оба АКМСУ на предохранители.
— Ты кто? — нервно спросил толстячок, глядя, как я ловко обращаюсь с оружием. Я ткнул стволом в его сторону и сказал:
— Пуф!
Он посерел. Передо мной возникло облачко-призрак.
— В доме три женщины и один дядя-дурачок, — быстро сообщила Софа. — В том домике с решетками восемь девочек, как я, и один мальчик. На крыше дома дядечка с винтовкой целится в тебя. А у этого маленький пистолетик в штанах есть!
Протараторив фразу, Софа пропала. Рядом дзинькнула об бетон двора смятая в комочек упавшая пуля. Я мгновенно выпустил в сторону крыши жилого дома конструкт паралича, напитав его побольше «мертвой» энергией.
— Всё, дядечка на крыше умер, — просмеялось мне прямо в лицо мгновенно возникшее облачко и тут же пропало. Видимо, переборщил я с магией Смерти. Но ни капли об этом я даже не пожалел. Нагнулся, подобрал пулю, сунул в карман.
После этого я подошел к «уважаемому Анвар-бею» и от души врезал ему боковым ударом в челюсть. Тот слетел с крыльца, ударился спиной об стену, тонко заорал, беспорядочно суча руками и ногами, словно жучок, опрокинутый на спину. Я встал над ним и, не переставая улыбаться, сообщил:
— Твой стрелок на крыше помер. Смертью храбрых помер. Будешь себя плохо вести, ты следующий!
Я обернулся и снова обратился к водителю:
— Сходи на кухню, скажи, чтобы приготовили завтрак на двоих: кофе, бутерброды.
Я снова обратился к толстяку, протягивая руку и растягивая губы в резиновой улыбке:
— Пистолет отдай!
Анвар-бей замолчал, неотрывно глядя мне в глаза, осторожно, двумя пальцами вытащил из кармана брюк небольшой плоский пистолет, протянул мне. Я спрятал его туда же, где лежал один из ПМов. Потом повернулся к maman и, манерно рисуясь, поинтересовался:
— Мэм! Не хотите ли Вы откушать кофе с бутербродами?
Maman вяло улыбнулась, кивнула. Она всё еще находилась в заторможенном состоянии. Не лупить же её по щекам, в конце концов!
— Кофе сюда! — рявкнул я. — Быстро!
— Да, господин! — водитель бросился в дом. Неужели конструкт подчинения продолжает действовать?
Я взглянул на часы. От въезда во двор дома прошло меньше пяти минут. От паралича начал отходить здоровяк, которого мы привезли вместе с милиционером-подполковником. Он пошевелился, сел, зачем-то посмотрел на руки, несколько раз сжал-разжал кулаки, перевел взгляд на меня, хищно прищурился.
— Ворота закрой! — приказал я, показывая на раскрытые створки. Как-то выпал из поля зрения этот момент. Здоровяк медленно встал, пошатываясь, дошел до ворот. Закрыл одну створку, другую.
— Сядь, не отсвечивай! — я указал ему на лавку возле гаража. — Жди!
Он послушно сел. В этот раз подчинение я не использовал. Тем не менее, здоровяк меня слушался!
— Идём, мэм! — я взял maman за руку, повел к бассейну. Там стояли пара шезлонгов, белый пластмассовый круглый столик под зонтиком и четыре кресла.
— Присядем здесь. А то я что-то утомился.
Я осклабился в сторону толстяка. Тот уже отошел от моей оплеухи, сел, прислонившись спиной к стене дома, и испуганно следил за мной. Никто не рискнул ему прийти на помощь.
Из дома вышла женщина в белом переднике с подносом в руках, огляделась, сжала губы в нитку, увидев хозяина, подпирающего спиной стену. Но отреагировать не успела, я переключил её внимание, крикнул, махнув рукой:
— Женщина! Кофе несите сюда!
И добавил:
— Пожалуйста.
Женщина резко повернулась ко мне, чуть не уронив поднос, но успокоилась, донесла. Выставила на столик чашки, тарелку с бутербродами, кусками хлеба с сыром и маслом.
— Не плюнули? — грубо поинтересовался я. — Или, может, яду подсыпали?
Женщина испуганно мотнула головой.
— Спасибо. Вы очень любезны!
— Антон! — укоризненно воскликнула maman. Я мысленно хмыкнул. Когда я задал «официантке» (или кто она там?) вопрос, то смотрел на её ауру. С них станется, всыпать что-нибудь нехорошее: от пургена до крысиного яда. И совсем не играет роли, что они прекрасно видели, как я «беседовал» с их хозяином и его охранниками. Восток — дело тонкое! Аура женщины вроде желтым не светилась.
— Иди сюда, уважаемый! — приказал я, махнув рукой Анвар-бею. — Разговоры говорить будем, беседы, так сказать, беседовать.
Толстяк поднялся на ноги, пытаясь сохранить остатки авторитета, направился ко мне. Он взял за спинку стул, поставил его рядом, хотел сесть.
— Встать! — рявкнул я. — Я тебе садиться не разрешал!
— Ты кто такой? — он сморщил харю, попытался мне возразить. Я врезал ногой по стулу, на который он уселся, сломав ножку. Толстяк рухнул.
— Антон! — закричала maman. — Как ты можешь?
— Вон там, — я встал, подошел к ней, показал рукой на крышу, — был снайпер, который хотел нас убить. Этот, — я подошел к толстяку, несильно врезал ему ногой в бок, — организовал твоё похищение. Ты понимаешь, что он нас живыми оставлять совсем не собирался?
Maman взяла чашку с остатками кофе, демонстративно отвернулась.
— Мэм, — спокойно сказал я. — Они враги. Самые настоящие враги. Бандиты…
— Я не бандит! — лежа на спине, заявил толстяк. — Я уважаемый человек. У меня два ордена. Я депутат…
Подняться без моего разрешения он не рисковал.
— Заткнись! — приказал я. — Будешь говорить, когда я разрешу. Понял?
Анвар-бей сел, подтянув под себя ноги. Я посмотрел на maman. Вести беседу с ним при ней было бы неразумным. А оставлять одну её вместе с этими бандитами не хотелось рисковать.
— Что в том доме? — я указал на другое строение. Там тоже стояла железная дверь.
— Софа! — я коснулся перстня. — Проверь.
— Там пусто, дядечка Антон, — перед лицом сформировалось облачко, видимое только магическим зрением. — Там раньше лошадок держали, а сейчас пусто.
И предвосхищая мой вопрос, добавила:
— Стены крепкие, окна маленькие. Если туда кого посадить, не вырвется!
Я повернулся к maman и объявил приказным тоном:
— Мэм! Посиди здесь, попей кофе и жди меня! Не скучай, я скоро!
Все типусы: бодигарды, здоровяк, мент-подполковник, включая водителя и всех женщин из дома — перекочевали в конюшню и были мною заперты снаружи.
Я потащил хозяина в дом на допрос, оставив maman за столиком возле бассейна с прозрачной голубоватой водой.
— Если хочешь, можешь искупаться, — добавил я. — Всё равно никого рядом нет. Вон и полотенца лежат!
На одном из кресел лежала стопка махровых полотенец. На всякий случай на улице я оставил следить за порядком Софу, чему она несказанно порадовалась: всё лучше, чем сидеть в камне.
Мы расположились в ближайшей к выходу комнате: я в мягком удобном кресле, толстяк — на табурете посередине помещения, как подследственный на допросе. Поначалу он тоже попытался в кресло сесть. Ага, щазз я ему разрешу!
— Ну, рассказывай, Анвар, как ты до такой жизни докатился? Кто ты есть? Чем занимаешься? Что ты от меня хотел?
Сначала я беседу повел без применения конструктов «правды» и «подчинения». Поэтому совсем не удивился, что толстяк стал орать и качать права, игнорируя мои вопросы. Я пригрозил ему. Увы, оказалось, бесполезно. Анвар Какеготамыч продолжал «петь песню», какой он уважаемый и большой человек, что мне отсюда не выйти живым, что меня вместе с матерью закопают живьем и всё в таком духе. При этом вставать с табурета, учитывая печальный опыт, он не решался.
Минут десять я стоически терпел, не прерывая его словесный понос. Потом не выдержал, встал, бросил в него конструкт паралича, вышел из комнаты. Кухня была рядом. Сварил в турке еще кофе — себе и maman. Отнес ей чашку, поставил на столик и поспешно ретировался: в моё отсутствие maman решила всё-таки освоить бассейн. Краем глаза я успел заметить, что плавала она в белье, но каком-то странном, несуразном. Она такое никогда не носила. Я удалился, чтобы её не смущать.
— Продолжаем разговор! — объявил я, заходя в комнату. Кинул в толстяка конструкт отмены. Потомок басмачей с трудом поднялся с пола, снова сел на табурет. На штанах у него расплывалось мокрое пятно.
— Я в туалет хочу! — объявил он.
— Пофиг, — я отрицательно качнул головой из стороны в сторону. — Ты мне тут туфту всякую по ушам гонишь и после этого хочешь сидеть с удобствами? Терпи, коза, а то мамой будешь!
Толстяк забыл про угрозы, перешел к финансовым предложениям, начав с пяти тысяч. Я молчал. Моё поведение выводило его из себя сильнее и сильнее. Где-то на сумме в сто тысяч, я не выдержал, засмеялся и сообщил:
— Я у тебя и так всё заберу до последней копейки. Ты мне сам всё отдашь и будешь при этом счастлив. Неужели не ясно? Давай, рассказывай: кто ты такой, чем занимаешься, зачем ты похитил мою мать?
Далее в течение десяти минут толстяк сообщил мне, какой он заслуженный хлопкороб, орденоносец, лично знаком с каким-то Шарафом Рашидовым (потом, правда, сообщил, что это самый главный здесь, местный генсек, или как его там, в общем, партийный босс Узбекистана), что я изуродовал психику его младшего любимого сына и должен его вылечить. А еще он знает, что я колдун и убил его старшего сына. После этого он замолчал.
— Понятно, — кивнул я, после осмысления услышанного. — Значит, вот оно как… А теперь…
Теперь наступила очередь конструктов подчинения и правды.
На этот раз я слушал его дольше, с час, не меньше. Знатный хлопкороб Исмаилов Анвар Саидович рассказал всё: от того, сколько он заплатил за ордена трудового Красного Знамени и Знак Почета до предполагаемой участи маленьких девочек и мальчика, запертых в сарае во дворе. Причём этот жиртрест сам оказался большим любителем «сладенького». В заключение он поведал про своего дальнего родственника-бандита Мадамин-бека, партнера по контрабандным делишкам и планы предстоящего побега через границу.
— Значит, в бега собрался? — задумчиво переспросил я. — В Пакистан, а потом в Турцию? И барахлишко уже, говоришь, собрал? Ну, пойдём, сходим, посмотрим, что ты там собрал!
Толстый под действием конструктов очень подробно поведал об имуществе, собранном для побега за границу. Бежать он запланировал сразу после моего приезда, ориентировочно, через неделю.
Его человек должен оповестить меня там, дома, что моя maman находится здесь, в Хороге, куда я должен явиться, чтобы излечить его сына. После этого меня и maman должны были «грохнуть»: застрелить или отравить.
При этом, если бы я не явился или не вылечил его сынка, Анвар-бей всё равно планировал сбежать за границу. Уж очень его беспокоили предпосылки перемен в родном Узбекистане, начиная от слухов о партийных ротациях в республиканском ЦК и заканчивая о возникшем вдруг интересе со стороны КГБ к статистике урожая хлопка за последние годы.
Кстати говоря, если бы вдруг наружу вылезли его делишки, хотя бы та же торговля детишками за границу для удовольствия всякого рода сладострастных «перцев-старцев» в Турции, Пакистане и всяких там Эмиратов, контрабанда наркотиков и золотом, его бы не спасли никакие связи даже по партийной линии.
Впрочем, вылечить своего сына он, по большому счету, совсем не надеялся. Основной его целью был я, то есть, моё устранение. Уж очень чреватой для него была так называемая «потеря лица», причём в большей степени среди своих «нукеров» и заграничных «бизнес-партнёров», включая того же самого Мадамин-бека. Своих телохранителей, «нукеров», Исмаилов после перехода границы планировал бросить, оставить в отряде Мадамин-бека, а не тащить за собой в Турцию или Эмираты. Тем более, что паспорт был только у него. Зато не абы какой, а гражданина Пакистана.