Глава 44

Глава 44.

Ташкент-Кочары.

Возвращение.

Перерыв между рейсами в аэропорту Ташкента был два часа. Посадку на Москву объявили за час. Я успел сходить в буфет, слопал вполне съедобный бифштекс с яйцом и картофельным пюре, выпил нормального кофе, даже закупился открытками-сувенирами в местном киоске «Союзпечати».

В Ташкент я летел, всю дорогу улыбался и вспоминал, как эта инициативная тетка сначала пыталась обсудить ночное происшествие с остальными пассажирами, потом всё-таки разыскала и разбудила милиционеров, обошла с ними зал, вышла на улицу, в очередной раз попыталась допросить меня. Милиционеры ей так и не поверили. Обругать их она не решилась, но, когда они покинули зал, не постеснялась высказать всем и мне, в частности, всё, что она про нас всех думает.

Остальные пассажиры с ней общаться как-то не пожелали. Уж очень она назойливо пыталась уговорить их написать заявления.

Прилетев в Ташкент, я пожалел, что взял билет на Москву на ближайший рейс, а не попозже, скажем, на три-четыре часа, а, может, и на следующий день. Захотелось вдруг побродить по городу, посмотреть на достопримечательности, в музей сходить, в конце концов. Когда я еще сюда приеду? Скорее всего уже никогда.

В Москву со мной никто из ферганских попутчиков не летел. Весь полет я проспал, не реагируя ни на орущих детишек на соседних местах, ни на стюардесс, разносивших то ли обед, то ли полдник.

И, выходя по трапу из самолета, наконец почувствовал — кончились приключения. Кончились! Можно чуть-чуть расслабиться.

Я проигнорировал таксистов, уговаривающих ехать до Москвы за 100, а потом и за 70 рублей. Направился к остановке автобуса-экспресса, который подвез меня на площадь трех вокзалов за 80 копеек. Конечно, может быть, это выглядело заурядным жлобством: ехать в автобусе за 80 копеек, когда в сумке лежат почти 30 тысяч «рваных». Но мне не захотелось ни спорить с таксистами, ни пополнять их бюджет. Просто нахлынуло вдруг безразличие ко всему. Захотелось просто доехать, как все нормальные люди, без приключений, по простому. К этому еще приплюсовались непонятная усталость, моральная опустошенность и осознание того, что из моей жизни ушел учитель, наставник, к которому привык, с которым я сдружился, который стал частью меня. То, что он мне наговорил, даже лишил меня магии, я всерьез не воспринял. Может, из-за того, что я действительно вот такой романтик и восторженный юнец. А может, из-за того,что его эскапады выглядели уж слишком наигранными.

Домой, в родной город я приехал за полночь. Документы, ключи от машины и гаража уезжая, я оставил в квартире. Поэтому мой нынешний ночной визит к родительнице и её уже нынешнему мужу Алексею был неизбежен. К маман я так или иначе собирался заглянуть «на огонёк». «Маячок» свидетельствовал, что она дома. А вот как быть с Алексеем? Точнее, не быть, а как строить взаимоотношения, я представлял смутно.

В поезде я ехал плацкартом, даже ухитрился поспать. Правда, пришлось проводнику-«вымогателю» отдать рубль за белье. Без оплаты трогать матрас с подушкой он категорически запретил:

— Хочешь ложиться, ложись на голую полку!

Вымогатель да и только!

С поезда я вышел вполне отдохнувшим и направился от вокзала домой пешком. В конце концов, идти было недалеко, минут сорок, не больше. Идти по пустынным улицам ночного города под яркими уличными фонарями было одно удовольствие. Изредка по дороге пролетала одинокая машина. Поразительная разница с Ферганой, где половина фонарей не горит, а остальные светят так, будто властями введен режим жесткой экономии электроэнергии.

Мимо меня, улыбаясь и смеясь, прошла парочка, парень с девушкой, моего возраста. Парень держал её за талию, что-то рассказывал. Девушка счастливо смеялась.

Я улыбнулся. Я — дома. Здорово!

Как только я про это подумал, рядом остановился милицейский «уазик».

— Откуда чешешь и куда? — лениво вопросил меня рослый милиционер-водитель в приоткрытую дверь.

— С вокзала домой, — хмуро ответил я, раздумывая, сразу в него бросить конструкт подчинения с командой отвязаться или подождать.

— Садись, подбросим, — неожиданно предложил милиционер.

— Да ладно, я пешком, — я удивленно головой. — Спасибо, мне недалеко.

— Ну, как знаешь!

«Уазик» газанул и покатил дальше.

То, что я не встретил по пути домой ни единого представителя шпаны или гоповатой молодежи, меня почему-то не удивило. Я почему-то посчитал, что так и должно было быть, хотя и был определенный опыт разборок. Но сегодня, сейчас мне казалось, что мой город — самый лучший, самый спокойный и самый прекрасный, особенно ночью, при свете фонарей.

Разумеется, маман спала, как и Алексей. Когда она улетала, я ей отдал свой комплект ключей — на всякий случай. Пришлось их будить, поднимать с постели.

Маман не стала ни восторгаться, ни кричать, ни восклицать. Молча обняла меня, буркнув:

— Наконец-то!

И спрятала лицо у меня на груди. Алексей стоял сзади и стеснительно улыбался. Когда маман оторвалась от меня, он подошел ко мне, несильно хлопнул меня по плечу, обнял и тихо сказал:

— Спасибо! И это… Извини, если что…

— Проехали! — я пожал ему руку, приобнял.

— Давай на кухню! — скомандовала маман. — Кормить буду!

Её поведение резко поменялось: там, на юге, она казалась испуганной, затравленной девчонкой, а здесь… Здесь передо мной была уверенная, пожалуй, даже властная дама, эдакий «товарищ командир». Вот что делают с человеком стены родного дома!

— На кухню! — чуть ли не с угрозой повторила она. — Долго тебя ждать?

Там уже шумел чайник на плите. Маман поспешно выставляла на стол салаты, нарезку колбасы и сыра. Вопросительно подержала в руках бутылку коньяка, посмотрела на Алексея, на меня. Я одобрительно кивнул:

— Я ж еще за молодых так и не выпил!

Маман хохотнула. Алексей поддержал:

— Давай, мать, ставь, не мудри!

— Меня никто не искал? — поинтересовался я у Алексея между очередной рюмкой. Всё-так две недели в отъезде.

— Не звонили? Не спрашивали?

— Как же, не искали, — ворчливо ответил он. — Три раза звонил Денис Владимирович Устинов, один раз Степан Никифорович, через день звонили с твоей работы. Там вызов тебе вроде на сессию пришел.

— Вчера Миша заходил, — добавила маман. — Я ему сказала, что ты скоро приедешь. Просил заехать.

Я кивнул.

— Этот Устинов со Степаном, — подал голос Алексей. — Тоже просили перезвонить, как вернешься. Причём, оба срочно…

— Спешу и падаю, — буркнул я больше для себя. — Волосы назад…

Мы опрокинули еще по рюмке. Маман от нас не отставала.

— Там как с гостями-то? — поинтересовался я у Алексея.

— Да так, — отмахнулся он. — Ты ж с кафе рассчитался полностью. Я тогда после твоего отъезда сразу домой поехал. Кто-то продолжил праздновать, кто-то ушел. На следующий день заехал, вроде всё нормально. Претензий нет.

Он засмеялся, сказал:

— Гости выпили всё. Не осталось ни одной бутылки. А что из продуктов осталось, так они всё выкинули, всё равно пропало бы!

— Так, всё, — маман снова взяла бразды правления в свои руки. — Спать, мальчики! Лёше завтра на работу.

Алексей улыбнулся, шутливо развел руками:

— Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа!

— А мы с тобой завтра поговорим! — объявила маман. — Я еще в отпуске, а ты к себе в деревню всё равно раньше обеда не соберешься.

Она постелила мне на моём прежнем месте, на диване. Я принял душ, с наслаждением растянулся на чистом, пахнущем морозной свежестью белье. Закрыл глаза и словно провалился.

Пробуждение было необычайно легким и приятным. Я встал, потянулся. Сразу с кухни услышал мамин голос:

— Кофе готов!

— Ура! — воскликнул я и, как был в трусах-майке, так и поспешил на кухню, уселся за стол. Маман поставила на стол бокал, налила в него из турки дымящийся черный напиток, подвинула поближе крохотный молочник и сахарницу:

— Прошу!

И села напротив. Я с наслаждением сделал один глоток, другой. Губы на моём лице непроизвольно растянулись в довольной улыбке. Здорово! Как же хорошо оказаться дома!

— Как добралась, мэм?

— Отлично, — улыбнулась в ответ маман. — Как ты и сказал: самолетом до Внуково, экспрессом до вокзала, а дальше поездом. Всё в лучшем виде. Приезжаю, а Лёшка здесь уже милицию на уши поставил. Еле уладили этот вопрос.

— В смысле?

— Он заявление написал, что меня похитили прямо со свадьбы, — ответила маман. — В милиции посмеялись, заявление брать не стали. Он в областную прокуратуру, потом в КГБ. И везде написал заявления, только еще упомянул, что в милиции получил отказ. А когда я вернулась, пришлось писать отказные заявления. Написала, что похитил меня неизвестный из республики Средней Азии, я от него сбежала и вернулась. Лицо не видела и всё такое…

Я кивнул.

— Давай завтракать! — заявила маман, заметив, что я опустошил свой бокал. — Яичницу с колбасой будешь? Хочешь, картошки пожарю? Только подождать тогда придется.

— Давай яичницу! — махнул я рукой. — С колбасой.

Пока маман готовила, я рассказал о своих приключениях, разумеется в усеченном щадящем варианте без всяких там ночных приключениях в аэропорте. Про Гериса, конечно же, тоже умолчал. Нашел, мол, человека, которого искал, поговорили, побеседовали да разбежались, как в море корабли.

— Это тебе от твоих обидчиков в качестве компенсации!

Я бросил на стол пачку сторублевок. К моему удивлению маман особой радости не выказала.

— И куда их девать? — цинично хмыкнула она.

— Куда, куда? — ответил я. — Купи себе что-нибудь. Одежду, квартиру обставь. Машину, в конце концов!

— Антошка! — грустно усмехнулась родительница. — Деньги, конечно, хорошо, когда есть. Но чтоб машину купить, надо в очереди пару лет минимум отстоять! Да и то к тебе сразу из ОБХСС придут: откуда деньги? И попробуй не оправдаться! Это, во-первых. Во-вторых, ты давно по магазинам ходил?

Она яростно выложила мне на тарелку глазунью из двух яиц с дольками «Докторской» колбасы.

— В магазинах мяса не купить! Про колбасу уже и не говорю. Я не знаю, как ты затариваешься дефицитом, но я, как приехала, пару дней по магазинам пробежалась, тряпочки посмотрела. Купила Алексею трусы, носки, майки. Всё! Больше брать нечего. Даже себе белья нормального не смогла найти.

Она в отчаянии махнула рукой, чуть не сбив со стола пустой бокал.

— Да ладно! — не поверил я. — Что, всё сразу вдруг пропало, пока мы с тобой на юга сгоняли?

Маман скорчила физиономию, ответила:

— Не сразу. Ты вспомни, когда последний раз колбасу в продовольственном магазине покупал?

Я засмеялся:

— Мэм! Я её только в коммерческом и брал!

— Вот! И с мясом то же самое! И с одеждой… А!

Она невесело улыбнулась.

— Вот и получается: деньги есть, а купить нечего.

— Мэм! Если тебе что-то надо, — предложил я. — Так ты только скажи! Одежду? Купим одежду! Самую лучшую!

Я сразу вспомнил про Зинаиду Михайловну. Вот, кому надо позвонить в первую очередь!

— Колбасы? Сходим в коммерческий…

— Как-нибудь сходим, — согласилась маман, успокаиваясь. — Извини, Тош, настроение что-то рухнуло.

Она взяла деньги, покачала головой.

— Надо же! А мне за них работать и работать… Полжизни, наверное…

Мы договорились, что я приеду через пару дней, в субботу, и пройдемся по магазинам вместе. Заодно и Наталью с собой прихвачу.

Звонить я никому не стал. Из дома, из деревни позвоню. Заезжать к Мишке тоже не было смысла — на занятиях он. Поэтому прямым ходом я рванул в гараж за «Росинантом» и оттуда прямым ходом в деревню. По дороге меня два раза остановили сотрудники ГАИ, несмотря на мои «блатные» номера. Но, надо отметить, только тщательно проверили документы без всяких намёков на «дорожный налог».

На въезде в райцентр я вспомнил про вызов на сессию. Пришлось заехать в родной лесхоз. Новая секретарша директора (прежняя была арестована кэгэбэшниками за соучастие в покушении на меня, любимого), неприятная грузная женщина лет сорока пяти в раскраске индейца на тропе войны, увидев меня, почему-то скривилась, хмуро поинтересовалась, не отвечая на мой «добрый день»:

— Ковалёв? Явился? Не запылился! Почему тебя на работе не бывает? Тебя уже замучились искать! С милицией!

Я, удивленный её напором, недоуменно пожал плечами:

— Занят я был. А вам-то какое дело?

— Как это какое? — взорвалась дамочка. — Тебе что, трудовой кодекс не указ? Совсем обнаглел, мальчишка! На работу ходить не хочет, зато за зарплатой прибежал сразу! Считай, что строгий выговор с занесением ты уже получил!

Я едва сдержался, чтобы не ответить таким же образом, несмотря на вспыхнувшее раздражение и желание бросить в неё какой-нибудь нехороший несмертельный конструкт вроде поноса, молча развернулся и вышел. Прошел по коридору до двери отдела кадров, постучал, вошел, встал возле барьера, отгораживающего кабинет от посетителей, поздоровался.

— Можно попросить лист бумаги?

— Ковалев! — обрадовалась кадровичка Оксана Викторовна Пригожина, молодая симпатичная девушка немногим старше меня, дочь то ли главного инженера, то ли главного механика лесхоза. — Тебе вызов из института на сессию пришел.

Она встала, подошла, протянула мне письмо.

— А зачем тебе бумага нужна?

— Заявление хочу написать об увольнении по собственному, Оксана Викторовна! — ответил я, разводя руками. — Не успеваю одновременно работать и учиться.

— Да ты что, Антон! — возмутилась она. — И так работаешь на полставки. Тяжело, что ли, совсем? Заездил тебя Макарыч? Ну, хочешь, мы тебя на четверть ставки переведем?

— Не хочу, Ксан, — отмахнулся я. — Надоело.

— Ладно, — вздохнула она, не стала со мной спорить. — Держи!

Я написал заявление, забрал письмо-вызов института.

— В кассу зайди, зарплату получи! — напомнила Оксана Викторовна.

Зарплата лишней не бывает, даже если сумма составила аж 34 рубля 74 копейки. Смешно, конечно, если сравнить с деньгами, что лежали у меня в сумке. Тем не менее, деньги я взял, поблагодарил, расписался в ведомости.

По дороге уже только домой купил в районном сельпо 5 бутылок водки (для Селифана), черный хлеб (себе и Еремеичу), масло сливочное вразвес и масло растительное в розлив (за пару рублей сверху в магазине сразу нашлись три пустые трехлитровые банки), сахар, чай, конфеты, консервы — в общем, затарился продуктами по полной программе.

Ближе к дому плохое настроение пропало, улетучилось совсем. В Коршево, к Макарычу в гости, я заезжать не стал, проскочил по «колдовской трассе», выехав из Кутятино прямиком до Кочаров.

Мой дом встретил меня неожиданной тишиной. Пару раз за забором как-то непонятно виновато тявкнул Кузька. Ворота никто (ни Авдей Евсеич, ни Наталья) открывать и не подумал. Я прошел во двор через калитку, потрепал за загривок пса. Обычно он кидался на меня, пытаясь лизнуть в лицо. Сейчас же только прижался к ноге, печально-виновато виляя хвостом.

— Ты чего, Кузька? — засмеялся я, присел перед ним, обнял. — Всё хорошо. Я вернулся!

Во дворе царила тишина. Я напрягся.

— Евсеич! — позвал я. Домовой не откликнулся. Я направился в дом, поднялся по крыльцу, зашел в сени, прошел на кухню. Странно, но в доме было пусто: ни Наташки, ни домового, который вообще не мог покинуть избу! В собачьей миске я увидел остатки перловой каши, после чего немного успокоился. Получается, что Кузьку кто-то кормил, стало быть, всё нормально, все дома. Может, просто погулять вышли?

Я вышел во двор, открыл ворота, загнал машину под навес, стал разгружать, вытаскивая сумки и занося их в дом. Разложил продукты: кому что, чтобы разнести по адресатам.

И всё-таки тишина напрягала. Я снова вышел во двор, направился в баню поздороваться-пообщаться с банником Федулом. К моему удивлению, его я тоже не обнаружил. И на мой призыв он не откликнулся.

Пришлось мне самому в бане печь разжигать да водяной насос включать. У меня попариться по возвращении домой стало навязчивой идеей. Дома я заглянул в комнату Наташки. Её сумка и большой фибровый чемодан стояли на месте. Я взялся за ручку чемодана, приподнял, убедившись, что он не пустой. Да и сумка оказалась набитой вещами. А вот в одежном шкафу висели только пустые плечики, словно Наталья собралась уезжать, упаковала одежду, но… Передумала? И куда всё-таки подевались домовой с банником?

Я взял две авоськи с продуктами для деда Пети и бабы Веры.

— Вот веселуха будет, если их тоже не окажется! — высказал я вслух. Кузьму с собой не взял, планировал зайти в хату Цветаны, поздороваться с шерстяным. Его я тоже не обнаружил в зоне досягаемости, что было странновато.

Петр Сидорович и Вера Афанасьевна оказались дома. Честно говоря, я после этого вздохнул с невольным облегчением. Вручил им сумки-авоськи с гостинцами, выслушал слова благодарности, как всегда, отказался от компенсации.

Дед Петя кивнул в сторону открытой двери сарая и сообщил:

— Скоро твою Мокошь закончу. Завтра буду лаком покрывать, да основание смолить. Денек-другой посохнет, и можешь забирать. Или Ладу будешь ждать, чтоб вместе?

— Заберу по мере готовности, — ответил я.

— Я тут подумал, — замялся дед Петя. — Надо бы и Морану вырезать. А то как-то негармонично будет. В одном ансамбле…

Я почесал затылок. Действительно, как-то однобоко будет выглядеть. А с другой стороны, Морана — богиня ночи, смерти. Надо спросить у Еремеича, нужен ли на поляне идол Мораны? К нему я собрался наведаться в гости завтра с утречка.

— Петр Сидорович, — словно вдруг вспомнив, у самой калитки я обернулся и спросил. — Ты Наташку мою давно видал?

Дед Петя замер, прищурился, словно вспоминая, выдал:

— Да, почитай, с неделю назад, а то и поболе. Ты уехал перед Первомаем, я её повстречал на задворках. А дальше и не видел.

— Понятно.

Ситуация всё больше и больше меня нервировала. Шерстяного тоже не обнаружилось. Впрочем, я в избу, где жила ведьма заходить не стал, постоял возле крыльца, надеясь, что Черныш появится, так сказать, засвидетельствовать своё почтение. Не засвидетельствовал.

Подхватил авоську с водкой и трехлитровой банкой растительного масла и направился к Селифану. Оборотень сидел дома за кухонным столом и пил чай. При виде меня он встал, не выходя из-за стола, указал на табурет, не здороваясь, предложил:

— Чай будешь?

Я осторожно поставил авоську на пол, сел и бросил:

— Буду!

Селифан махнул в сторону газовой плиты:

— Наливай! Сам.

Я взял с полки бокал, налил из заварочного чайника полбокала заварки, долил кипятка. Насыпал три ложки сахару, размешал, сделал глоток.

— Что случилось, Селифан?

Оборотень не ответил, нахмурился, склонил голову над столом еще ниже.

— Селифан! — повысил я голос. — Куда все подевались? Наталья, Авдей Евсеевич, Федул… Где все?

— Не уберегли мы твою Наталью, — наконец выдавил он.

— Чего? — не понял я. — Как это, не уберегли? Ну-ка, — я встал, легко поднял его за грудки одной рукой (откуда только сила взялась!). — Объясни!

— Наталья на Велесову ночь в лес ушла, — выдавил Селифан и поправился. — Она сказала, что в лес. А куда на самом деле, не знаю.

— И что? — прорычал я. Но оборотня отпустил. Он рухнул на табурет.

— В Велесову ночь ведьмы шабаш устраивают. Скорее всего, она и попала к ним на шабаш.

— Они что, её убили? — не выдержал я его паузы.

— Нет, — отрицательно покачал он головой. — У неё всё нормально прошло. Инициировало её. Только вот утром она пришла и заявила, что уходит. Совсем. Мы её пытались не пустить…

— Подожди, подожди, — перебил я, совершенно не понимая его объяснений. — Куда она собралась уходить?

Селифан скривился, неопределенно пожал плечами:

— Ты об этом у домового спроси. А еще лучше тебе лесной хозяин объяснит!

— Нету домового! — поморщился я. — И банника нету. И ведьмин кот куда-то тоже подевался.

— Известно куда! — невесело засмеялся Селифан. — Они тебя боятся! Ты ж теперь главный волхв у Перуна и Велеса. Волхв-воин, волхв-пастух. А они твоё задание не выполнили.

— Какое задание? — не понял я.

— Когда ты уезжал, ты приказал присмотреть за Натальей, позаботиться о ней. Так?

Я пожал плечами: возможно, дескать, не отрицаю. Вообще-то, к слову пришлось.

— Ты — главный волхв двух верховных богов, — объяснил Селифан. — Твоя просьба — это приказ. А они его не выполнили. Поэтому в твоем праве их наказать, развоплотить, развеять, а то еще хуже — прогнать, отвадить от дома, обречь на вечное скитание. Вот они и попрятались.

— Ну, ладно, — согласился я. — С домовым понятно. А банник тут причём? И ведьмин кот?

— Они тоже у тебя в услужении, — ухмыльнулся оборотень. — Видел бы ты, что здесь творилось утром первого мая! Они твою Наталью и уговаривали, и задабривали, даже усыпить попытались! Меня позвали на помощь. Куда там!

Он допил чай, поставил кружку. Встал, вытащил из авоськи бутылку водки, ловко содрал алюминиевую пробку, налил прямо в туда, в кружку, из которой только что пил чай.

— Будешь? — протянул бутылку мне.

Выпить мне хотелось. И не только выпить. Сначала Герис, теперь Наталья. Было горько, обидно и почему-то противно. И немного жаль. Всё-таки надо было с Наташкой переспать! Она ж отвадила от меня всех девчонок напрочь. Хотя, каких-таких всех? Последнее время мне только Ленка-Жазиль глазки строила. Память тут же услужливо подсказала про Алинку Ким, которая тоже была со мной не прочь переспать.

Я посмотрел на Селифана:

— А смысл?

— Точно! — согласился Селифан. — Она ж тебя всё равно не берет!

Я встал, вздохнул, направился на выход. Открыл дверь, обернулся, криво улыбнувшись, спросил:

— Ну, а ты-то что распереживался так?

Селифан встал, неторопливо подошел ко мне и ответил:

— Дурак ты бестолковый!

Я почему-то на него не обиделся.

Дома по-прежнему было тихо. Я проверил баню. Можно было идти париться. Я вытащил из шкафа полотенце, простыню, рявкнул:

— Авдей Евсеич! Неси квас в баню! И не дай Велес, он теплым будет!

Я не успел дойти из дома до бани, квас в глиняном кувшине в предбаннике уже стоял на столе. Сам Евсеич, как и Федул, показаться мне на глаза так не рискнули.

Я принял душ, сделал в парилку один заход, отдохнул, посидел под холодный ядрёный квас, не утруждаясь завернуться в простыню. Кого теперь стесняться-то? Зашел второй раз. Дубовый веник уже запарился. Кое-как похлестал сам себя, куда дотянулся. Осмотрелся и рявкнул:

— Федул! Ну-ка, иди сюда! Помощь твоя нужна!

В парной, словно из воздуха, появился банник. Он осторожно подошел ко мне. Я лег на полку, скомандовал:

— Давай, работай!

Он взял в руки веник…

В очередной раз, отдыхая в предбаннике, я попросил:

— Федул, будь другом, дай команду Авдей Евсеичу, чтоб чай покрепче заварил. Такой, какой он всегда мне после бани заваривает.

Банник исчез, словно испарился. Я вздохнул. Тему ухода Натальи я с ним даже и не думал поднимать, понимая, что она для них, для него и домового, достаточно болезненная. Хотя они здесь целиком и полностью не при делах. Если соседушка Селифан не соврал, что вряд ли, то Наташка прошла инициацию, получила дополнительные способности, выросла в силе. А может быть, и перешла в другую ипостась. Кто знает? Куда уж домовому с банником да мелкому бесу ей противостоять! Только ведь у них, что у банника, что у домового, что у шерстяного, психология совершенно другая, чем у людей. Раз хозяин приказал, значит, в доску разбейся, но сделай! Тем более, что я тоже вроде как в другую ипостась переметнулся: первым волхвом у Перуна с Велесом стал. А они как раз самые главные авторитеты местной нечисти.

Появившемуся баннику я приказал:

— Со мной в дом пойдешь! Чай пить будем.

Федул ослушаться не посмел.

Они, домовой и банник, скромно притулились с краю стола, не осмеливаясь ни чаю себе налить, ни сахару положить. Оба сидели, нахмурившись, молчали, виновато опустив головы.

— Ну-ка, домочадцы мои, хватит горе горевать! — не выдержал я. — Ушла и ушла. И дело с концом. Баба с возу, кобыле в радость!

Евсеич хихикнул, но тут же снова замкнулся.

— Наливайте чай, пейте, не стесняйтесь! — снова приказал я. — Что, как не родные?

Домовой потянулся к чайнику.

После чаепития я потребовал:

— Давайте, рассказывайте, какие новости у нас, в деревне! Ну, кроме этого побега из курятника…

Банник пожал плечами, смолчал. Домовой вздохнул, ответил:

— Сначала, хозяин, я всё-таки тебе хочу сказать. То есть, передать просьбу Натальину. Она перед уходом просила, чтоб ты её вещи отвез в город, на квартиру, а ключ под коврик положил.

— О, как! — восхитился я. — Ключ под коврик… Как в старое доброе время. Заходите, люди добрые, берите, что хотите!

— Зря ты так, батюшка-хозяин, — покачал головой Евсеич. — Она на него отвод глаз наложила. Его никто взять не сможет.

— Разве что с её разрешения либо кто сильнее её, — добавил Федул.

— Отвезу, — отмахнулся я. — Фиг с ней! Рассказывайте, что у нас тут еще без меня случилось.

— Два раза лесник приезжал. Телефон звонил каждый день. Убери ты его, хозяин! — испуганно взмолился Евсеич. — У меня волосы от него седые стали. Трещит и трещит! И под печку не спрячешься… Всю душу вынимает.

Банник захихикал. Я развел руками:

— Никак нельзя, Авдей Евсеич, его убирать! Звук потише сделаю.

— Мишка в лес ушел, — продолжил Евсеич. — Теперь до осени не появится. Дрова нужны. Мало осталось.

— Как это мало? — возмутился я. — Почти полный дровяник! На две зимы уж точно хватит.

— Если холодно будет, то не хватит! — возразил домовой. — Да и помощник еще один нужен.

— Какой помощник? — удивился я.

— Дворовый! — обстоятельно пояснил мне Евсеич. — Чтоб двор в порядке содержал: подметал, деревья-цветы поливал, зимой снег чистил.

— Это вроде тебя что ли? — спросил я. Домовой кивнул.

— У меня есть один на примете… — хитро улыбаясь, сообщил домовой.

— Ладно, — согласился я. — Бери. На испытательный срок.

Наутро, прихватив обычные для лесного хозяина гостинцы, я направился на встречу с Силантием Еремеевичем.

Ни вечером, ни утром на следующий день я так в Астрал и не зашел: не было ни желания, ни настроения. Вчерашние переживания, смешанные с горечью, обидой и даже, пожалуй, злобой сменились апатией. Еле-еле я заставил себя встать, умыться и собраться в поход в гости к лесовику.

Выйдя за ограду своего участка, приложился рукой к дубу за моим огородом, выпустив в него немного энергии магии Жизни, постоял рядом, держась за его рельефно-каменную кору. Дерево, разумеется, откликнулось. Я улыбнулся, пошел дальше. Подошел к краю леса, произнес заклинание «короткой дороги» к капищу.

Первым делом подошел к идолам: сначала к Перуну, потом к Велесу, затем к Хорсу. На алтарный камень каждого положил подношение: Перуну небольшой кусок свежего сырого мяса, Велесу — ломоть посоленного черного хлеба, Хорсу — пару конфет. Чем угостить его, я не знал. А Силантий Еремеевич на его счет меня просвещать не стал. После этого, обернулся, огляделся, нашел подходящий пенек, положил на него гостинец для Еремеича. Иначе нельзя. Субординация — она вещь такая, суровая.

После всей этой процедуры я подошел к дубу-гиганту, обнял его, насколько хватило рук, прислонившись к стволу всем телом, закрыл глаза. Я даже не успел поделиться «живой» силой, дерево откликнулось само, без этого. В меня плеснуло теплой волной радости, умиротворения, уверенного спокойствия. От апатии не осталось и следа. Переживания, равно как и образ Наташки ушли куда-то даже не второй план сознания, а дальше, вглубь.

— Спасибо тебе, — мысленно сообщил я лесному великану. Меня снова обдало теплой волной, словно он мне ответил. Впрочем, почему словно? Именно ответил.

Я отошел на шаг, склонил голову, уткнувшись лбом в ствол. Мне показалось, что я ткнулся головой в мягкую подушку.

— Спасибо! — повторил я еще раз.

— Успокоился? — раздался сзади скрипучий голос. Я повернулся. На пеньке сидел Еремеич и уплетал хлеб, что я принес ему в качестве гостинца.

— А то Авдей с Федулом страх, как боялись твоего возвращения! –добавил он. — Вот зачем ты им приказал Наталью свою оберегать, а?

— Надо было тебе это поручить! — огрызнулся я. — Давай, рассказывай, что произошло, пока меня не было!

— Ишь, ты, деловой какой! — притворно возмутился лесовик. — Раскомандовался тут!

— Ну, как хочешь, — я развернулся и собрался уходить, бросив. — Если тебе уже и Мокошь, Лада не нужны, да и заповедные дубравы перестали интересовать…

— Погоди, погоди, Антон! — занервничал Еремеич. — Я ж пошутил. Ты что ж, как маленький, шуток не понимаешь?

— Шутки, говоришь? — теперь уже я возмутился, тоже, впрочем, притворно. — От меня девушка, практически жена, ушла! А ему шутки… Рассказывай давай! А то нажалуюсь на тебя Перуну…

— Эй, не вздумай! — всерьез испугался Еремеич. Он замолчал, огляделся. Из-под молодого дубка струился ручеек. Лесовик вскочил с пенька подошел к нему, наклонился, зачерпнул ладошкой воды, сглотнул.

— Наталья отворила, — пояснил он. — Вода чистая, целебная, но до живой ей еще далеко…

Я сел на пенек, молча уставился на Еремеича в ожидании продолжения повествования.

— Берегиней твоя Наталья стала, — заявил Еремеич. — Целиком и полностью. Накануне Велесовой ночи пришла сюда, отворила родник. Тут её и закружило. На выходе из леса с ведьмами встретилась. Те её хотели в свой хоровод закружить да на Лысую гору забрать. Ох, и покуражилась она над ними… Это ж надо так сглупить, берегиню за простую девку принять!

Он улыбнулся воспоминаниям, продолжил:

— Так что на Авдея с Федулом зла не держи. Даже ты бы её не удержал. Видно ей на роду написано воплощением богини быть. Заклад у неё такой. Цветана чувствовала. Недаром её обучала природу чуять, а не своему ведовству.

— Цветана знала? — усмехнулся я.

— Наверняка знала, — согласился лсеовик. — Вот и своё проклятье вместе с силой не захотела ей передавать. А то бы ей в Нави-то икнулось…

Я показал Еремеичу кулак левой руки, продемонстрировав цыганский перстень на пальце.

— Я у неё поспрошаю, — хмуро пообещал я, почувствовав, как поднимается в груди волна злобы. — Почему она мне сразу про это не сказала.

Однако Еремеич уставился на перстень и поинтересовался:

— Ты так с ним и ходишь?

Он ухватил меня за руку, потянул на себя.

— Никто не замечает? — ухмыльнулся он. — Удивительно!

Вообще-то я перстень надел на палец сегодня утром. До этого я таскал только перстенек с душой Сонечки.

Лесовик подтянул руку поближе, дунул на перстень, что-то прошептал и сообщил:

— Всё. Теперь его на руке у тебя никто не увидит!

— Отвод глаз? — поинтересовался я. — Спасибо! Удружил.

— Да чего уж, — смутился лесовик.

С этой просьбой я хотел обратиться к Макарычу, но, вне всякого сомнения, у Силантия Еремеевича заклятье отвода глаз от вещей будет посильнее, чем у сельского колдуна.

Кстати, злость и раздражение на Цветану быстро схлынули, угасли, сменившись пониманием, что ведьма есть ведьма, и суть её не переделать. Надо воспринимать её такой, как она есть, и это уже вообще не так уж и важно. Спокойствие и умиротворение, которые во мне сейчас преобладали, явно были не мои… Я повернулся к лесному великану, улыбаясь, покачал головой. Ну, конечно, что значили эти «мелочи» на фоне тысячелетий?

Молодые дубки на поляне наливались силой. Я прошелся мимо них, едва касаясь каждого рукой, вливая толику силы. То же самое проделал с соснами на другой стороне поляны.

Их было пока мало: всего десяток дубов, высаженных полукружием, и шесть саженцев сосны, которые я высадил метрах в тридцати, напротив.

По замыслу Еремеича и дубрава, и бор пойдут от поляны в глубь леса в противоположные стороны. А их началом будет капище старых богов.

Я предложил ему чистить лес и высаживать саженцы дуба и сосен самому, а потом уже подпитывать их «живой» силой и конструктами буду я. С моей точки зрения это был самый оптимальный вариант.

Еремеич после недолгих раздумий согласился. Я его предупредил, что уеду в город на пару недель на учёбу, вернусь и сразу займусь энергетической подпиткой саженцев, чтобы к моему приезду было всё готово. По крайней мере, хотя бы с десяток саженце и там, и там. Лесовик в ответ усмехнулся:

— Сделаем, сделаем! Ты только приезжай!

Потом он замолк, словно к чему-то прислушиваясь и сообщил:

— Домой возвращайся. Гости к тебе едут.