Глава 8

Понедельник начался с того, что лифт на двадцать третьем этаже открывался целую вечность.

Я стояла перед зеркальными дверями, сжимая в руках папку с новым договором, и смотрела на своё отражение. Строгий тёмно-синий костюм, который я купила на распродаже два года назад и надевала только на важные совещания. Волосы, собранные в низкий пучок, ни одного выбившегося локона. Минимум косметики — только стрелки и нейтральная помада.

В отражении была идеальная сотрудница. Спокойная, собранная, профессиональная.

Никто не должен был увидеть ту женщину, которая стояла на его кухне с расстёгнутой блузкой. Которая кричала от удовольствия на его столешнице. Которая проснулась сегодня в три часа ночи и не могла уснуть, чувствуя его запах на своей коже, хотя приняла душ дважды.

Я глубоко вздохнула и шагнула в лифт.

Двери закрылись, и я осталась одна в кабине, которая пахла дезинфекцией и чужими духами. Я нажала кнопку двадцать третьего этажа, и лифт послушно пополз вверх.

В голове прокручивался план на день. Зайти в отдел кадров, подписать документы о переводе. Забрать свои вещи со старого места. Переехать в новый кабинет — на тридцать восьмой этаж. Встретиться с юридическим отделом по проекту «Иннотех». Начать работу над правками договора.

Три дня, чтобы сделать то, на что обычно уходит две недели.

Я справлюсь. Я всегда справлялась.

Лифт остановился, двери открылись, и я шагнула в коридор двадцать третьего этажа.

***

Первое, что я увидела, была Леночка.

Она стояла у своего стола, держа в руках чашку с кофе, и разговаривала с кем-то по телефону. Когда я появилась, она подняла голову, и её глаза расширились.

— Ой, Ника! — воскликнула она, даже не попрощавшись с собеседником. — Ты сегодня? А мы думали…

Она замолчала, но я услышала недосказанное. «Мы думали, ты уже не вернёшься». «Мы думали, после того, что произошло…» «Мы думали, ты теперь будешь работать на другом этаже. С ним».

— Я здесь, чтобы забрать вещи, — сказала я ровным голосом. — И подписать документы о переводе.

— Ах да, перевод! — Леночка поставила чашку и захлопала ресницами. — Мы все тут обсуждали… Поздравляю! Это так неожиданно!

Я не поверила ни единому её слову. В её голосе не было искреннего поздравления. Только любопытство. И то, что пряталось за ним — зависть? Злорадство? Желание узнать подробности, чтобы потом пересказать их всему офису?

— Спасибо, — сказала я и прошла мимо неё, в коридор, где располагались кабинеты нашего отдела.

Я чувствовала её взгляд на своей спине. Он был тяжёлым, липким, как патока.

***

В моём старом кабинете всё было по-прежнему.

Стол, на котором лежали стопки документов. Компьютер, который я выключала перед отпуском и больше не включала. Фотография мамы в рамке, которую я поставила в первый же день работы и с тех пор не убирала. Кружка с трещиной на ручке — вторая, дома была точно такая же.

Я подошла к столу, провела рукой по гладкой поверхности. Здесь я провела три года. Здесь я ночевала, когда горели проекты. Здесь пила кофе в пять утра, когда нужно было сдать отчёт до совещания. Здесь плакала один раз — когда маме поставили диагноз, и я не знала, хватит ли у меня денег на лечение.

В этом кабинете я была собой. Не чьей-то. Своей.

— Ника, привет!

Я обернулась. В дверях стояла Света из бухгалтерии — девушка с добрым лицом и вечно растрёпанными волосами. Мы здоровались в коридорах, иногда пили кофе вместе, но близкими друзьями не были.

— Привет, — ответила я.

— Я слышала, ты теперь на тридцать восьмой этаж переходишь? — спросила она, и в её голосе было искреннее любопытство, без злорадства. — Это же круто! Поздравляю!

— Спасибо, — я улыбнулась, и улыбка получилась почти настоящей.

— А как ты? — спросила Света, и я не поняла, о чём именно она спрашивает. О работе? Об отпуске? О том, что случилось в пятницу?

— Нормально, — ответила я. — Работы много.

— Понимаю, — кивнула Света. — Ну, ты справишься. Ты у нас самая ответственная.

Она улыбнулась и ушла, оставив меня одну с моими мыслями.

Самая ответственная.

Если бы она знала, насколько я «ответственная» была в пятницу вечером.

***

Я начала собирать вещи.

Документы разложила по папкам, компьютерные файлы скопировала на флешку. Фотографию мамы убрала в сумку. Кружку завернула в бумагу и положила в коробку.

Каждое движение давалось с трудом. Не потому, что вещи были тяжёлыми. Просто я чувствовала, как отрываю от себя кусок за куском. Три года. Мои победы и поражения. Мои ночные смены и ранние подъёмы. Моё одиночество, которое я называла «независимостью».

Всё это оставалось здесь. А я уходила.

— Ника!

Я обернулась. В дверях стояла Леночка. Не одна — с ней была Оксана из отдела маркетинга, девушка с острым взглядом и вечной улыбкой, которая никогда не касалась глаз.

— Мы тут подумали, — начала Леночка, и её голос звучал сладко, как сироп, — может, устроим тебе прощальный кофе? Ну, как коллеги коллеге?

Я посмотрела на неё, и внутри меня всё сжалось. Прощальный кофе. Чтобы они могли разглядывать меня, задавать неловкие вопросы, делать вид, что искренне рады за меня, а потом перемывать косточки в курилке.

— Спасибо, но у меня много работы, — сказала я. — Немцы прилетают через пять дней, нужно подготовить договор.

— О, да, договор с немцами! — Леночка захлопала ресницами. — Это тот самый, который ты привозила в пятницу? Максиму Владимировичу домой?

Она сделала ударение на «домой», и в её голосе прозвучало что-то, от чего мне захотелось провалиться сквозь землю.

— Да, тот самый, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Который лежал на второй полке. В папке с названием.

Леночка на секунду растерялась, но быстро взяла себя в руки.

— Ну да, ну да, — сказала она. — Мы же все знаем, какая ты у нас молодец.

Она улыбнулась и вышла вместе с Оксаной. Но перед тем, как закрыть дверь, я услышала, как Оксана шепчет:

— Ну и вид у неё… Будто неделю не спала.

Я сжала ручку так, что побелели костяшки.

Они не знали. Они не могли знать. Но они чувствовали. Чувствовали, что что-то изменилось. Что я изменилась.

Я глубоко вздохнула и продолжила собирать вещи.

***

К обеду я закончила с документами. Подписала бумаги в отделе кадров, получила новый пропуск — с доступом на тридцать восьмой этаж. Пропуск был таким же, как старый, только в графе «должность» теперь было написано: «Руководитель отдела международных проектов».

Я смотрела на эти слова и не верила им.

Потом пошла в новый кабинет.

Он был на тридцать восьмом этаже. Не на той стороне, где располагался кабинет Туманова — там были апартаменты для руководства, куда пускали только избранных. Мой кабинет был в противоположном крыле, с окнами на другую сторону города.

Но всё равно — тридцать восьмой этаж. Его этаж.

Я открыла дверь своим новым пропуском и вошла.

Кабинет был небольшим, но светлым. Стол, кресло, шкаф для документов, компьютер. На подоконнике — фикус в горшке, оставленный предыдущим владельцем. Я подошла к окну, посмотрела вниз.

Город был как на ладони. Машины казались игрушечными, люди — муравьями. Отсюда, с высоты, всё выглядело простым и понятным.

Я поставила на стол фотографию мамы, достала из коробки кружку. Положила блокнот и ручку — те самые, с которыми работала три года. Всё встало на свои места.

Но я чувствовала себя самозванкой.

***

После обеда я погрузилась в работу.

Договор с «Иннотех» был сложным — тридцать страниц мелким шрифтом, юридические формулировки, которые нужно было перевести с немецкого на русский, а потом адаптировать под наше законодательство. Я работала с утра до вечера, не поднимая головы, и впервые за эти дни почувствовала себя живой.

Цифры, даты, подписи. Всё это было понятным. Предсказуемым. Управляемым.

В отличие от того, что происходило в моей личной жизни.

Я работала, не замечая времени. Правки, сверки, звонки в юридический отдел. Кофе остывал в кружке, я пила его холодным, не чувствуя вкуса. Солнце переместилось с одной стороны окна на другую, и комната наполнилась оранжевым светом.

Я почти забыла о том, что случилось в пятницу. Почти.

***

В четыре часа в дверь постучали.

Я подняла голову. На пороге стояла женщина, которую я никогда раньше не видела. Лет сорока, в строгом сером костюме, с гладко зачёсанными волосами и лицом, которое не выражало ровным счётом ничего.

— Вероника Лисицына? — спросила она.

— Да, — ответила я, откладывая ручку.

— Меня зовут Елена Викторовна, я личный секретарь Максима Владимировича, — сказала она. — У вас есть время?

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё сжимается. Личный секретарь Туманова. Женщина, которая, наверное, знает о нём больше, чем кто-либо другой. Которая, возможно, знает и обо мне.

— Да, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что-то случилось?

— Максим Владимирович просил передать, что сегодня в семь часов вечера состоится совещание по проекту «Иннотех», — сказала Елена Викторовна. — Он ждёт вас в своём кабинете.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Совещание? — переспросила я. — В семь вечера?

— Да, — кивнула секретарь. — Будут присутствовать руководители юридического и финансового отделов. Обсудят финальные правки перед приездом немецкой делегации.

Я выдохнула. Совещание. Не личная встреча. Совещание с другими участниками. Всё официально.

— Хорошо, — сказала я. — Я буду.

Елена Викторовна кивнула и вышла, закрыв за собой дверь.

Я смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри меня нарастает тревога. Совещание в семь вечера. В его кабинете. С другими участниками.

Всё официально. Всё правильно. Ничего лишнего.

Почему же мне так не по себе?

***

К шести часам я закончила с правками и отправила их на проверку юристам. Собрала документы, привела в порядок стол. Поправила блузку, хотя она и так сидела идеально. Волосы, собранные в пучок, ни один не выбился.

Я посмотрела на себя в зеркало — маленькое, висящее на стене рядом с дверью. Идеальная сотрудница. Готовая к любому совещанию.

Кроме одного.

Я взяла папку и вышла из кабинета.

***

Коридор тридцать восьмого этажа был пуст. В это время большинство сотрудников уже разошлись, и только редкие лампы горели над дверями, освещая путь к лифтам.

Кабинет Туманова был в конце коридора. Я шла медленно, считая шаги. Каблуки цокали по паркету, и этот звук казался оглушительным в пустоте.

Десять. Пятнадцать. Двадцать.

Дверь была закрыта. Я остановилась, подняла руку, чтобы постучать, но замерла.

Из-за двери доносились голоса. Несколько человек. Мужские. Они говорили о чём-то деловом, спокойно, без напряжения.

Я постучала.

Голоса замолкли.

— Войдите, — услышала я его голос.

Я открыла дверь и вошла.

***

В кабинете было трое. Туманов сидел за своим столом — в тёмно-синем костюме, с идеально уложенными волосами, без галстука. Напротив него — двое мужчин, которых я знала: начальник юридического отдела и финансовый директор.

Они обернулись, когда я вошла.

— Вероника, проходите, — сказал Туманов, и его голос был ровным, деловым. — Садитесь.

Я кивнула и прошла к свободному стулу. Села, положила папку на колени. Сердце колотилось где-то в горле, но я держала лицо.

— Мы обсуждаем финальные правки, — сказал Туманов, не глядя на меня. — Юридический отдел подготовил замечания. Финансовый — свои.

Он взял со стола бумаги и протянул мне. Я взяла, начала читать.

Юристы были дотошны — они нашли три пункта, которые можно было трактовать двояко. Финансисты — ещё два, связанные с валютными рисками.

Я читала, и постепенно напряжение уходило. Это была работа. Знакомая, понятная, безопасная.

— По первому пункту, — начала я, — немецкая сторона уже согласовывала эту формулировку. У меня есть протокол совещания от марта, где они подтвердили, что претензий не имеют.

Я открыла папку, достала нужный документ. Протянула юристу.

— По второму… — продолжила я.

Мы обсуждали договор больше часа. Я спорила с юристами, соглашалась с финансистами, предлагала компромиссные варианты. Туманов молчал, только слушал и иногда делал пометки в блокноте.

Я почти забыла, что он здесь. Что это его кабинет. Что между нами было то, что было.

Почти.

***

Когда обсуждение закончилось, юрист и финансист поднялись.

— Завтра жду финальную версию, — сказал Туманов.

— Будет готова, — кивнул юрист.

Они попрощались и вышли. Я тоже начала собирать документы, готовясь уйти.

— Вероника, задержитесь, — услышала я его голос.

Я замерла.

Дверь за юристом закрылась. Мы остались одни.

Я подняла голову. Туманов смотрел на меня. В его глазах не было той холодной отстранённости, которую я видела на совещании. Не было и той дикой страсти, которую помнила по субботе. Что-то среднее. Внимательное. Изучающее.

— Как прошёл первый день? — спросил он.

— Нормально, — ответила я. — Я закончила с правками, отправила юристам.

— Я не о работе.

Я замолчала.

— Вероника, — сказал он, и его голос стал мягче. — Сядь.

Я села. Папка с документами лежала на коленях, и я сжимала её так, что бумага хрустела.

— Ты не спала, — сказал он. — Круги под глазами, руки дрожат. Ты что, не ела?

— Я…

— Не надо врать, — перебил он. — Я же сказал: учись.

Я посмотрела на него. В его глазах не было насмешки. Только то, что я не могла прочитать. Беспокойство?

— Я не могла уснуть, — призналась я.

— Я знаю.

— Откуда?

Он не ответил. Просто смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего моё сердце сжалось.

— Я тоже не спал, — сказал он.

Я подняла глаза.

— Всю ночь думал о тебе, — продолжил он. — О том, что сказал. О том, что сделал.

— Ты жалеешь? — спросила я, и мой голос дрогнул.

Он помолчал.

— Нет, — сказал он. — Не жалею. Но я мог бы быть… мягче.

Я не поверила своим ушам. Максим Владимирович Туманов, человек, который никогда ни перед кем не извинялся, говорил, что мог бы быть мягче.

— Ты меня пугаешь, — сказала я.

— Я знаю.

— Ты сказал, что я переезжаю. Что мы подаём заявление. Как будто у меня нет выбора.

— Выбор есть всегда, — сказал он. — Я не держу тебя силой.

— Ты держишь меня… — я замолчала, подбирая слово. — Тем, что произошло.

Он встал из-за стола, подошёл к окну. Я смотрела на его спину — широкую, сильную, ту, которую обнимала в субботу.

— Я не умею иначе, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, чего я никогда не слышала. Усталость? — Я привык всё контролировать. Решать. Приказывать. Это моя жизнь. Моя работа.

— Я не работа, — сказала я.

Он обернулся.

— Я знаю.

Мы смотрели друг на друга, и между нами висело напряжение, которое можно было резать ножом.

— Что ты хочешь? — спросила я. — Честно.

Он подошёл ко мне. Остановился в шаге, и я снова почувствовала его запах — ментол и кедр. Он был везде. В этом кабинете. В моей крови.

— Я хочу, чтобы ты была рядом, — сказал он. — Не в офисе. Не на совещаниях. Рядом.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Он протянул руку, коснулся моего лица. Его пальцы были тёплыми, сухими, и они гладили мою щеку, как в субботу, когда он нёс меня наверх.

— Я не могу обещать, что буду мягким, — сказал он. — Не могу обещать, что не буду приказывать. Это часть меня. Но я могу обещать, что никогда не сделаю тебе больно. Намеренно.

— А ненамеренно? — спросила я.

Он усмехнулся.

— Ненамеренно — возможно. Я умею делать больно, даже когда не хочу.

Я смотрела на него и чувствовала, как тают последние льдинки сопротивления. Он был честен. Впервые за всё время он не играл, не давил, не манипулировал. Просто говорил.

— Мне нужно время, — сказала я.

— Сколько?

— Не знаю.

Он кивнул.

— Хорошо. Я подожду.

Он убрал руку, отошёл к столу.

— Но работа остаётся работой, — сказал он, и его голос снова стал деловым. — Завтра в десять жду финальную версию договора.

Я встала, взяла папку.

— Будет готова.

— Я знаю, — сказал он, и в его глазах мелькнула та самая улыбка, которую я видела в субботу.

Я вышла из кабинета, и только в коридоре позволила себе выдохнуть.

***

Я шла к лифту, и мысли путались. Он ждал. Он сказал, что подождёт. Это было больше, чем я ожидала. Больше, чем он мог бы дать.

— Вероника!

Я обернулась. По коридору ко мне шла Елена Викторовна — личный секретарь.

— Я хотела сказать, — начала она, остановившись напротив, — что если вам что-то понадобится — обращайтесь. Рабочий график, документы, всё, что касается взаимодействия с Максимом Владимировичем.

— Спасибо, — сказала я.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидала. Не любопытство. Не злорадство. Сочувствие?

— Он хороший человек, — сказала она. — Сложный, но хороший. Не слушайте, что говорят в коридорах.

Я не знала, что ответить.

— Спокойной ночи, Вероника, — сказала Елена Викторовна и пошла к кабинету Туманова.

Я осталась стоять в коридоре, глядя ей вслед.

Хороший человек. Сложный, но хороший.

Я подумала о его руках, которые гладили моё лицо. О его голосе, который сказал: «Я подожду». О его глазах, в которых я видела не только власть, но и что-то другое. Что-то, что он прятал за маской железного босса.

Может быть, Елена Викторовна была права. Может быть, он действительно был хорошим.

Или я просто хотела в это верить.

***

Дома я снова стояла под душем, смывая запах его кабинета, его духов, его присутствия. Но он снова остался. В моих волосах, на моей коже, в моих мыслях.

Я легла в постель, закрыла глаза. Передо мной снова возник он.

— Я подожду, — сказал он.

Я открыла глаза, посмотрела в потолок.

— А я? — спросила я вслух. — Я готова ждать?

Ответа не было.

Но внутри, где-то глубоко, где прятались все мои страхи и желания, что-то шевельнулось. Что-то, что я не могла контролировать. Что-то, что хотело сказать «да».

Я закрыла глаза и позволила себе провалиться в сон.

Мне снились горы. Я шла по тропе, и ветер дул в лицо, холодный, обжигающий. А впереди, на вершине, стоял он.

— Иди ко мне, — сказал он.

Я пошла.