Глава 12. Софья. Константинополь, особняк на Босфоре, ноябрь 1856 года

На следующее утро после возвращения Эмира я проснулась с твёрдым намерением больше не откладывать разговор.

Довольно прятаться! Довольно делать вид, что письма Сергея - это всего лишь досадное недоразумение, которое рассосётся само собой. После вчерашнего разговора, после его слов о подозрительном человеке в Галате, я поняла: молчание не защищает, а только откладывает неизбежное. И если я хочу сохранить то хрупкое, что начало складываться между мной и Эмиром, я должна рассказать ему правду. Всю. Без утайки.

Но сначала мне нужно было убедиться в собственных подозрениях.

Я спустилась к завтраку, где уже собрались Гюльназ-ханым, Айше и Лейла. Эмир, как обычно, сидел во главе стола с бумагами, которые просматривал, не поднимая головы. Когда я вошла, он бросил на меня короткий взгляд, и в этом взгляде было что-то такое, отчего мои щёки вспыхнули. Воспоминание о вчерашнем поцелуе в щёку всё ещё жило во мне смутным, тёплым теплом.

-Доброе утро,- сказала я, садясь на своё место.

-Доброе,- отозвался Эмир, и уголок его рта дрогнул в едва заметной улыбке.

Айше, сидевшая напротив, переводила взгляд с брата на меня и обратно с таким видом, будто наблюдала за партией в шахматы, где вот-вот будет объявлен мат. Я сделала вид, что не замечаю этого.

После завтрака я отправилась в библиотеку, где собиралась закончить записку для Мехмеда-эфенди. Но не успела я сесть за стол, как дверь отворилась и вошла Лейла. В руках она держала небольшой свёрток, перевязанный бечёвкой.

-Это принесли из порта сегодня утром,-сказала она, кладя свёрток на стол.-Сказали, доставлено по заказу русской госпожи из особняка Эмира-паши.

Я развернула свёрток. Внутри оказались небольшие жестяные банки с чаем - грузинский лист, тот самый, что я выбрала на складе Богданова, и записка от купца с благодарностью за визит. Я пробежала записку глазами и уже хотела отложить, как вдруг заметила ещё один листок, вложенный между банками. Маленький, сложенный вчетверо, без подписи.

Сердце моё упало.Я развернула листок.

«Я видел вас вчера у окна. Вы были прекрасны. Не бойтесь, я не причиню вам вреда. Я лишь хочу убедиться, что вы в безопасности. С.»

Лейла, стоявшая рядом, заметила, как изменилось моё лицо.

-Что там?- спросила она.

Я молчала, глядя на аккуратные, чуть косые буквы. Он был здесь. Следил за мной не только в Галате, но и у дома. Он видел меня в окне библиотеки, где я сидела вчера вечером с чашкой чая. Мысль о том, что в темноте за оградой стоял человек и смотрел на меня, вызвала у меня приступ тошноты.

-Лейла,- сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно,-мне нужно срочно поговорить с Эмиром. Где он?

-В кабинете. Но к нему пришёл начальник охраны, они обсуждают что-то важное.

-Это важно тоже.-Я резко встала, и записка, зажатая в моей руке, слегка смялась.-Прошу тебя, предупреди его, что я иду. Это не может ждать.

Лейла смотрела на меня долгим, проницательным взглядом. Потом кивнула и вышла. Я последовала за ней, чувствуя, как подгибаются колени. В коридоре второго этажа было сумрачно и тихо.

Эмир ждал меня в кабинете. Начальника охраны уже не было. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и когда я вошла, обернулся. Одно мгновение он смотрел на меня с обычной своей сдержанностью, но потом, видимо, заметил что-то в моём лице, потому что его брови сошлись на переносице.

-Что случилось?

Я протянула ему листок. Он взял его, развернул, прочитал. Я следила за его лицом и видела, как оно медленно каменеет. Потом он поднял на меня глаза, и в них не было ни гнева, ни упрёка. Только холодная, сосредоточенная ярость человека, привыкшего решать проблемы быстро и беспощадно.

-Когда вы получили это?

-Только что. Вместе с чаем от Богданова.-Я сцепила руки перед собой, чтобы унять дрожь.-Эмир, я должна была рассказать вам раньше. Я получила ещё одно письмо на прошлой неделе. И первое примерно месяц назад. Я не хотела вас беспокоить. Я думала, что это просто… Порыв. Что он одумается и уедет.

-Вы ошиблись,- ровно произнёс Эмир.-Он не уехал. Он здесь, в Константинополе, и он следит за вами.

-Я знаю. И я понимаю, что была неправа, скрывая это.-Я шагнула к нему, и голос мой дрогнул, но я заставила себя продолжать.-Я испугалась. Испугалась того, что вы подумаете обо мне. Что решите, будто я принесла в ваш дом проблемы из прошлого, которых не должно было быть.

Эмир смотрел на меня несколько мгновений, и в его глазах что-то менялось, будто таяло, уступая место чему-то другому. Потом он подошёл ко мне, взял мои руки в свои и крепко сжал.

-Софья,-сказал он, и голос его, обычно ровный, сейчас звучал глубже,-вы моя жена. Всё, что касается вас, касается и меня. И если кто-то в этом городе или в любом другом городе мира угрожает вам, это уже не ваша проблема. Это моя проблема. Вы понимаете?

Я кивнула, не доверяя своему голосу.

-Расскажите мне всё, что знаете об этом человеке. Кто он? Как его зовут? Что он был для вас?

Я собралась с духом. Врать было бессмысленно. Если я хочу, чтобы Эмир действительно защитил меня, он должен понимать, с чем имеет дело.

-Его зовут Сергей. Сергей Ильич Беклемишев.-Я говорила медленно, подбирая слова.-После болезни я почти ничего не помню о своей прежней жизни. Доктор говорил, что память вернётся, но пока этого не случилось. Мне пришлось восстанавливать своё прошлое по обрывкам: по письмам, по счетам, по дневнику, который я вела до того, как слегла. Это странное чувство - читать собственные записи и не узнавать себя. Словно это писала чужая девушка, а я только подбираю то, что она оставила.

Эмир слушал, не перебивая.

-В дневнике есть запись о бале у Закревских. Там упоминается Сергей: два танца, несколько слов, комплимент про глаза. Я не знаю, давала ли я ему какие-то обещания. Дневник обрывается на этом месте. Но, судя по тому, что он пишет, он считает, что у него есть право на меня. И он уверен, что я страдаю здесь и жду спасения.

Эмир медленно кивнул, и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на понимание.

-Ваша память пострадала. И этот человек пользуется этим. Он говорит с вами так, будто знает вас лучше, чем вы сами. Он уверяет вас, что вы несчастны, хотя вы ему этого не говорили. Он придумал себе женщину, которой, возможно, никогда не существовало.

-Да,-согласилась я тихо.-Именно так.

-Тогда слушайте меня внимательно.-Эмир подошёл ближе и снова взял мои руки в свои.-Вы не обязаны отвечать за то, чего не помните. И уж точно не обязаны оправдываться передо мной за поступки девушки, которой больше нет. Та Софья, которая дала этому человеку надежду, осталась в России. Здесь вы другая. И я не позволю никому, включая его, диктовать вам, кем вы должны быть.

Я почувствовала, как к горлу подступил комок. Впервые за все месяцы кто-то сказал мне вслух то, что я сама боялась признать: я не обязана нести ответственность за жизнь, которую не выбирала. Я не настоящая Софья. И не должна ею притворяться даже перед самой собой.

-Спасибо,-чуть слышно прошептала я.

Эмир сжал мои пальцы и отпустил.

-А теперь расскажите мне о письмах. Всё, что помните. Когда пришло первое, что в нём было, где вы его храните.

Я рассказала. О первом письме, которое принесла мне Дуняша. О втором, спрятанном в ящике стола. О том, как я боялась, что он действительно приедет, и как не знала, кому довериться. Эмир слушал молча, и по мере моего рассказа его лицо становилось всё более сосредоточенным и холодным. Но он злился не на меня, а на невидимого врага, который посмел вторгнуться в его дом.

-Я найду его,-сказал Эмир, когда я закончила.-Это вопрос времени. У меня есть люди в Галате, есть осведомители в порту, есть связи в русском посольстве. Мы узнаем, где он остановился, и тогда я решу, что с ним делать.

-А если он…-Я запнулась.-Если он попытается что-то сделать?

-Тогда он пожалеет, что родился на свет.-Эмир произнёс это ровно, без угрозы в голосе, и от этой ровности мне стало не по себе. Я впервые видела его таким: не сдержанным дипломатом, а человеком, привыкшим решать вопросы силой.-Но до этого не дойдёт. Я не позволю.

Он вернулся к столу и сел, жестом приглашая меня остаться.

-Останьтесь. Мне нужно кое-что записать, а вы пока расскажете мне, как выглядит этот человек. Всё, что помните. Рост, цвет волос, особые приметы. Если он был на военной службе, у него, возможно, есть шрам или характерная выправка.

Я задумалась, пытаясь вспомнить хоть что-то из обрывков чужой жизни. Это было странное чувство: копаться в памяти, которая принадлежала не мне, искать образ человека, которого я никогда не видела.

-В дневнике было что-то о том, что он говорил с акцентом. Не московским. Что-то северное. И ещё… -Я зажмурилась, пытаясь ухватить ускользающую деталь.-Кажется, у него были светлые волосы. И он хромал на одну ногу. Но я не уверена. Может быть, это мне только кажется.

-Хромота, — повторил Эмир, записывая.-Это уже что-то. Светлые волосы, северный выговор, возможно, он военный.- Эмир поднял на меня глаза.-Вы помогли мне больше, чем думаете. Теперь я знаю, кого искать.

Он отложил перо и некоторое время смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое. Не просто тепло, а глубокая, спокойная нежность, которая уже не пряталась за маской вежливости.

-Софья,-сказал он.-Я хочу, чтобы вы кое-что поняли. Я не защищаю вас потому, что вы моя жена. И не потому, что это мой долг. Я защищаю вас потому, что вы мне дороги. Больше, чем я готов признать даже самому себе.

Я открыла рот, чтобы ответить, но он покачал головой.

-Не надо ничего говорить. Просто знайте это. А теперь идите. У вас есть дела, у меня тоже. Но вечером я жду вас в библиотеке. Мы продолжим разговор. О чае. И о вас.

Я встала, чувствуя, как колотится сердце. У двери я обернулась.

-Эмир.

Он поднял голову.

-Вы тоже мне дороги. Больше, чем я готова признать.

И вышла, не дожидаясь ответа. Но мне и не нужно было его слышать. Я знала, что он улыбается. Так же, как знала, что вечером мы снова будем сидеть у камина, пить чай и говорить о том, о чём говорить с другими было невозможно.

Остаток дня прошёл в хлопотах. Я закончила записку для Мехмеда-эфенди, потом отправилась к Айше, которая уговорила меня посидеть с ней над новыми тканями для званого ужина, а затем заглянула к Гюльназ-ханым, чтобы обсудить меню. Свекровь была сегодня на удивление благосклонна: она даже похвалила мою идею подать к чаю не только сладости, но и маленькие солёные печенья, которые, по её словам, «оттеняют сладость и делают вкус глубже». Я запомнила. Всё, что говорила Гюльназ-ханым о еде, стоило запоминать.

А вечером, когда дом начал погружаться в тишину, я спустилась в библиотеку.

Эмир уже ждал меня. Он сидел в кресле у камина, в котором потрескивали дрова, и на маленьком столике перед ним стоял поднос с чайником и двумя чашками. Увидев меня, он поднялся и, не говоря ни слова, жестом указал на кресло напротив.

Я села. Он налил чай. Сам, без помощи слуг, и подал мне чашку. Я сделала глоток и кивнула: заварка была правильной. Он действительно слушал меня всё это время.

-Итак,-сказал он, усаживаясь обратно.-Расскажите мне о чае. И о себе.

Я глубоко вдохнула. С чего начать? С того, что я вообще не та, кем кажусь? Что моё сознание принадлежит женщине из будущего, которая знает то, чего не может знать ни один человек в этом веке? Что я не настоящая Софья, а чужая душа в чужом теле?

Нет. Не так. Слишком рано. Слишком многое поставлено на карту.

Но я могла рассказать ему часть правды. Ту, которую он сможет принять.

-Я выросла в доме, где чай был не просто напитком,-начала я.-Мой наставник, человек, который заменил мне отца после его смерти, был чайным мастером. Он научил меня всему, что знал сам. Как отличить хороший лист от плохого, как правильно его сушить и хранить, как заваривать так, чтобы раскрыть все его свойства. Он говорил, что чай это живое существо, у которого есть характер и судьба. И что человек, понимающий чай, понимает и жизнь.

Я говорила долго. О том, как училась различать ноты и оттенки, как проводила ночи над образцами, как ездила в далёкие края за редкими сортами. Я не называла ни времён, ни мест, которые могли бы выдать меня. Были только чувства, только знания, только страсть. Эмир слушал, не перебивая. Его лицо в свете камина казалось высеченным из тёмного дерева, и только глаза, внимательные и тёплые, выдавали, что он здесь, со мной, а не где-то в своих мыслях.

Когда я закончила, он долго молчал. Потом отставил чашку и сказал:

-Вы говорите о чае так, как я говорю о войне. С той же страстью, с тем же пониманием. И я не знаю, что меня больше восхищает: то, что вы знаете, или то, что вы не боитесь об этом говорить.

-А почему я должна бояться?-спросила я.

-Потому что в этом городе, да и в любом другом, женщина, знающая больше мужчин, вызывает либо восхищение, либо зависть. И второе опаснее первого.

-А вы? Вы мне завидуете?

Он улыбнулся, на этот раз по-настоящему, широко.

-Я восхищаюсь вами. И, может быть, немного боюсь. Но не вас. Того, что вы можете однажды понять, что я вам не ровня.

-Эмир,-сказала я, и голос мой дрогнул. — Вы не можете быть мне неровней. Вы просто… Другой. Но это не значит что вы «хуже».

Он встал, подошёл ко мне и опустился на колени у моего кресла, заглядывая в глаза. Это было так неожиданно, так не похоже на сдержанного османского пашу, что я замерла.

-Я хочу, чтобы вы знали,-произнёс он тихо.-С тех пор как вы появились в моём доме, я перестал быть одиноким. Я не говорю о том, что рядом не было людей. Их было много. Но вы первая, с кем я не одинок. И я не хочу это потерять.

Я протянула руку и коснулась его щеки. Он закрыл глаза и прижался к моей ладони, как большой усталый зверь.

-Не потеряете,-с нежность в голосе произнесла я.-Пока я здесь, вы не один.

Эмир открыл глаза и посмотрел на меня так, что у меня сердце перевернулось.

-Тогда оставайтесь,-прошептал он.-Как можно дольше. А лучше навсегда.

Я не ответила. Не могла. Но мои пальцы скользнули в его волосы, и он снова закрыл глаза, и мы просидели так долго, пока огонь в камине не начал угасать, а за окнами не сделалось совсем темно.

А ночью, лёжа в своей постели, я поняла, что больше не боюсь ни Сергея, ни его писем, ни его угроз. У меня есть защита. И защита — это человек с серо-голубыми глазами и тёмно-каштановыми волосами, который сегодня стоял передо мной на коленях и просил остаться навсегда.

В любом сериале это был бы момент, после которого начинается финальная часть. Но наша история только начиналась. И я чувствовала, что впереди ещё много всего: и хорошего, и страшного.

Но теперь я хотя бы знала, что не одна.