Глава 18

Сердце пропустило удар, и я замер, всё ещё держа перед собой онемевшую правую руку.

Прошёл вдох. Второй. Третий…

Маленький колокольчик над окном продолжал тихо покачиваться, хотя никакого сквозняка в комнате не было. Ему отвечал Лунный колокольчик, оставшийся в зале, — звон его доносился сквозь приоткрытую дверь тонко, едва слышно, но обе ноты почему-то не мешали друг другу.

Лира медленно прикрыла ставшие голубыми глаза.

— Лира… — выдохнул Минк, подавшись ближе, будто боялся, что она не услышит.

Но она не ответила. А потом колокольчик зазвенел сильнее. Нет… даже не так.

Звук разошёлся по комнате чистой кристальной волной, и на одно короткое мгновение мне показалось, будто где-то рядом разом замёрзло целое озеро. Не поверхность схватилась льдом постепенно, от края к середине, а вся толща воды стала одним огромным куском за одно мгновение, за один миг…

Невидимая волна — то ли звука, то ли энергии — прошла сквозь меня.

Родник в груди дрогнул и ответил ей тяжёлым ударом. От Рована рядом повеяло Дыханием, Минк дёрнулся, и даже Марвин тихо выдохнул. Почувствовали все. Будто колебания отразились от Родника Души каждого из нас. Будто цепь колоколов.

В то же время от Лиры пошёл прохладный ветер. Он качал занавески, приподнимал светлые волосы и морозил кожу.

— Мне нужно время, брат, — почти одними губами прошептала Лира, не открывая глаз.

Она медленно выпрямилась и сложила ноги, принимая привычную позу для медитации. Руки легли на колени раскрытыми ладонями вверх. По кистям тут же проступили ледяные узоры. Тонкие, словно на зимнем стекле, они поднялись от пальцев к запястьям, но Лира даже не вздрогнула. А волосы её вдруг показались мне чуть светлее.

— Мне нужно время до Дыхания Ночи, — добавила она тише.

Я наконец заставил себя вдохнуть.

— Тебе нужно время, но для чего? Лира, что…

— Марвин, — раздался севший голос Рована. — Это то, о чём я думаю?

Я краем глаза уловил быстрое движение, но повернуться не успел.

Чьи-то пальцы сомкнулись на вороте моей рубахи. В тот же миг рядом охнул Минк, которого схватили так же.

— Все вон отсюда! — прорычал Марвин.

Старик рванул нас на себя и вышвырнул из комнаты, как двух дворняг, забравшихся на кухню за мясом.

Я ударился правой рукой о пол. Боли почти не почувствовал, зато плечо дёрнуло так, что меня развернуло. Прокатившись по доскам, собирая рубахой пыль, я содрал кожу на локте левой руки и остановился возле ножки стола.

Минк перекатился через плечо и тут же оказался на ногах, будучи куда проворнее меня.

— Вы что творите⁈ — рявкнул он, бросаясь обратно. — Лира! Она замерзает! Её отогревать надо!

Рован перехватил его на ходу одной рукой, поймав за грудки, и отшвырнул ещё на несколько шагов. Минк чудом удержался на ногах, проскользил подошвами по обледеневшему полу и замер возле центрального стола, на котором опасно покачнулся Лунный колокольчик.

Голубые лепестки ещё дрожали, отзываясь на происходящее в комнате Лиры, а затем разом затихли. Вместе с ними оборвался и «звон».

Рау оказался у меня на плече. Я даже не заметил, как зверёк выскользнул из рук Марвина. Он вцепился когтями в рубаху, распушил хвост и тревожно завертел головой, не понимая, почему нас выкинули от Лиры.

А я, продолжая сидеть на полу, видел только дверь.

Марвин захлопнул её и остался внутри вместе с Лирой. По деревянным доскам тут же поползли ледяные узоры, забираясь в щели и покрывая ручку белой коркой.

Минк шагнул к Ровану.

Алхимик покачал головой.

— Успокойся, ученик.

— Что происходит? — спросил я, с трудом поднимаясь на одно колено и покрываясь холодным потом. — Это чай так подействовал? Я её… заморозил?

Рован посмотрел на меня и коротко усмехнулся. Совсем без веселья.

— Ты? Заморозил? Нет, Тинг. Своим чаем ты сделал кое-что другое. Это называется Перерождение.

— Какое ещё, к чёрту, Перерождение⁈ — Минк снова дёрнулся к двери, но Рован выставил руку, не позволяя пройти. — Я видел, как у неё по рукам лёд пошёл! Она там одна, и этот старик…

Он продолжал что-то говорить, уже почти кричал Ровану в лицо, но я перестал слышать.

Заморозил.

Неужели я всё-таки заморозил Лиру?

Убил?

Но ведь это был чай. Пусть странный, сильный, но всё равно чай. Я сам держал гайвань. Да и Кодекс написал, что кристаллизация касается энергии, а не тела. Или… я просто понял сообщение так, как хотел?

По двери продолжал расползаться иней. Белые линии уже добрались до косяка и пошли по стене, медленно затягивая доски.

В груди стало холодно, сердце заколотилось, как ненормальное.

Я поднялся, опираясь левой рукой о пол, и сделал шаг к комнате.

В следующий миг меня снова снесло с ног.

— Тихо! — рявкнул Рован, затыкая вконец Минка, который продолжал что-то ему говорить.

И это был уже не обычный крик. От алхимика разошлась энергетическая волна — короткая, похожая на звуковой удар Рау.

Минк отлетел к противоположной стене и врезался в неё боком. Я же спиной впечатался в стойку, ударившись затылком о край столешницы. На полках звякнули пиалы, одна крышка сорвалась и закрутилась по полу.

— Замерли оба! — Рован повернулся сначала к Минку, потом ко мне. — Устроили тут истерику! Всё с ней будет нормально. Марвин укажет ей путь.

— Какой ещё путь? — прохрипел Минк.

Он поднялся, придерживая рукой рёбра, но вперёд больше не полез. Рау уже стоял на стойке рядом с моей головой, выгнув спину и распушив хвост. Потемневшая шерсть потрескивала от искр, а из горла зверька шло низкое рычание.

Рован мазнул по нему взглядом и даже не отступил.

Я поднялся, держась левой рукой за стойку.

— Объясни, что происходит, Рован, — попросил я, стараясь говорить ровно. — Что за Перерождение?

* * *

Минк сидел за ближайшим столом, подавшись вперёд и сцепив руки перед собой. Хватало его ненадолго. Через каждые несколько вдохов он поворачивал голову к двери Лириной комнаты, по которой ещё тянулись белые ледяные узоры, потом снова смотрел на Рована и сильнее стискивал пальцы.

Рау устроился у самого порога. Прижав брюхо к полу, зверёк грел уши возле щели под дверью и прислушивался к тому, что происходило внутри. Через Связку до меня доходил едва слышный голос Марвина, но слов я не разбирал.

Алхимик, сидя напротив меня, вытащил из-за пазухи короткую курительную трубку, постучал ею о ладонь, после чего достал мешочек с табаком. Набил чашу, не глядя, большим пальцем примял смесь и щёлкнул пальцами. Между ними мелькнула искра, табак затлел, а Рован глубоко затянулся.

— Получается, — я постучал пальцами по столешнице, складывая его объяснение в голове, — если верить твоим словам, подавляющее большинство Восходящих — это, как ты выразился, огневики?

— Нет, — Рован выпустил дым в сторону окна. — Нас никто так не называет. Это я тебе для простоты сказал, чтобы ты не смотрел на меня своим стариковским взглядом.

Минк, отвлёкшись от двери, нахмурился.

— А чего стариковским?

— Неважно, — отмахнулся Рован трубкой и продолжил уже мне: — Но суть ты уловил верно. У каждого Восходящего есть подтип внутренней энергии. У тебя, у меня, у Марвина, у Минка, — он кивнул на рыжего, — даже у того же Варга. У всех нас подтип огненный. Грубо говоря, почти у всех.

— И у Лиры тоже, — задумчиво произнёс я, придерживая подбородок левой рукой.

— Был, — поправил Рован.

Вот почему каналы всегда жгло, когда я перегружал их энергией. Почему Рован мог одним щелчком поджечь табак, а Хорк нагревал ладонями тяжёлый чугунный котелок. Я сам несколько раз разогревал воду, пропуская через неё внутреннюю энергию, хотя Дыхание, как справедливо заметила Лира, не было теплом.

И её приступы…

Жар шёл не просто от повреждённого Родника. Трещина выпускала наружу энергию огненного подтипа, и та раз за разом нагревала тело, пока Лира не начинала гореть изнутри.

Теперь многое вставало на место. Кроме главного.

— А ты уверен, что это именно то самое Перерождение? — спросил я, подняв взгляд.

— В большей степени, да, — ответил Рован после новой затяжки.

— В большей степени? — Минк резко повернулся к нему. — Ты пять минут назад сказал, что всё это сказки!

Я согласно кивнул и замолчал, ожидая ответа.

Рован не торопился. Откинувшись на спинку стула, он запрокинул голову и выпустил дым под крышу, где тот собрался сероватым облачком.

— Потому что так принято считать, — произнёс он наконец.

Дым добрался и до меня. Запах оказался терпким, чуть горьким, без привычной табачной вони. После нескольких вдохов мысли словно замедлились, но ясности не потеряли. Наоборот, словно перестали толкаться между собой.

Не простой табак, значит. Видимо, какие-то успокаивающие травы там у него.

— Перерождение считают сказкой из-за его редкости, — продолжил алхимик. — Тех, у кого вместо огненного элемента проявляется другой подтип внутренней энергии, настолько мало, что их проще считать исключениями. Большинство людей за всю жизнь ни одного такого Восходящего не встретят.

— То есть это что-то вроде дара? — спросил Минк. — Ну, как у меня следопытский. Или как у Тинга — Связный.

Рован повёл трубкой из стороны в сторону. С её края поднялась тонкая струйка дыма.

— Не совсем. Дар у тебя был ещё до раскрытия Родника. Он не появился из-за энергии, а просто начал работать сильнее. У Тинга то же самое: Связка изменила его Родник, но сам дар был раньше. А подтип — это уже свойство внутренней энергии.

— Тогда Перерождение не дар, — нахмурился Минк.

— Я так и сказал. Но сравнение не самое плохое. Просто не цепляйся к словам, ученик.

Минк поджал губы, однако спорить не стал.

— А потому это и считают больше сказкой, — Рован провёл большим пальцем по краю трубки. — В городишке, где я раньше жил, таких людей не было. Ни одного. В вашем городе, скорее всего, тоже нет.

— Но у Лиры был огненный подтип, — напомнил я.

— А вот тут самое интересное.

Рован подался вперёд и указал на меня мундштуком.

— Ты создал что-то такое, что позволило ей…

Он замялся, повёл трубкой, будто пытался подобрать нужное выражение, а я вспомнил строки Кодекса.

Смена типа Дыхания.

— Сменить тип Дыхания, — произнёс я.

Рован щёлкнул пальцами.

— Да. Именно. Её внутренняя энергия меняется, перестраивается под Лёд. Вот это и называют Перерождением. Обычно оно происходит в экстренных условиях, — продолжил Рован. — Когда человек оказывается на грани смерти и жизни.

— В сражениях? — сразу влез Минк.

— И в них тоже. С раскрытием Родника ведь похожая история: смертельная опасность, давление сильного Восходящего, необходимость выжить. Иногда человек делает невозможное просто потому, что другого выхода не осталось. С Перерождением то же самое, только обычного толчка здесь мало.

Он отнял от губ трубку и несколько мгновений разглядывал дымок.

— Лично я слышал только об одном случае, который считают достоверным. Не байка у костра и не болтовня ватажников. Это был охотник, опытный Восходящий шестого ранга.

— Шестого⁈ — Минк вскинул брови. — Бывают же…

Рован продолжил, будто не услышал:

— Предпоследний ранг. Он ходил за Пятую Границу, куда большинство сильных ватажников и носа не сунет. Там его едва не убил духовный зверь того же ранга, владевший древесной энергией. Яд попал в каналы, затем в Родник. Его сумели вытащить из Леса, но дальше уже никто ничего сделать не мог.

Я перевёл взгляд на свою правую руку. Под кожей всё ещё светились тонкие голубые линии, а сам кристаллизованный канал не чувствовал ни жара, ни боли.

— Духовное отравление, — произнёс я.

Рован кивнул.

— Только не такое слабое, как у тебя. Там яд уже сожрал половину внутренних потоков. Человек несколько дней мучительно умирал, пока алхимики и лекари бегали вокруг. А потом он сделал невозможное. Не просто выжил — шагнул на пиковую ступень, находясь на самой грани смерти.

Минк медленно приоткрыл рот. Да и я слушал молча, поглядывая на дверь. Через слух Рау доносился шёпот Марвина. Старик говорил ровно, отрывисто, задавая Лире ритм, но отдельные слова всё ещё терялись за деревом и льдом.

Минк вдруг шумно выдохнул:

— Это старший сын императора.

Рован посмотрел на него поверх трубки.

— Слышал?

— Дед рассказывал. Только я думал, это обычная сказка. Будто старший сын императора вернулся из-за Пятой Границы полумёртвым, а потом обрёл новую силу и стал сильнейшим воином.

— Ну вот, — Рован затянулся и кивнул. — Даже ты слышал. Его подтип внутренней энергии стал древесным. Может, из-за яда того зверя. Может, совпало ещё что-то, о чём в записях не упоминают. Но сам случай был. Произошло это, насколько знаю, лет сто двадцать назад. Тогда это и прозвали Перерождением.

— И после этого он сразу стал сильнейшим? — спросил Минк.

— Сразу люди только умирают, — отрезал Рован. — Он выжил и поднялся на пиковый ранг. А силу потом ещё пришлось осваивать. Новый подтип не вкладывает в голову умение им пользоваться.

Минк снова покосился на дверь. Теперь уже иначе.

— Значит, Лире тоже придётся учиться заново.

— Если всё пройдёт как надо, — сказал Рован.

В зале стало тихо. Я прислушался к потрескиванию льда на двери, к шёпоту Марвина и к собственному сердцебиению и… биению Родника.

— Что ещё известно об этом процессе? — спросил я.

— Мало, — Рован опустил трубку. — Слишком редкие случаи. Исследовать их так, как я исследую растения с разными типами Дыхания, никому не удавалось. Нельзя же взять десяток Восходящих, отравить разными элементами и посмотреть, кто Переродится.

Рован наклонился над столом.

— Я знаю только одно: Перерождение случается на грани жизни и смерти. И теперь ещё знаю, что его можно вызвать твоим чаем.

Я отмахнулся левой рукой.

— Не выйдет. Этот чай нельзя приготовить, не отведя избыток Ледяной энергии. Боюсь, и прочие, более мелкие каналы в этой руке я теперь не открою.

Минк уставился на моё предплечье. А Рован почесал бороду, потом выбил остатки табака из трубки о край пустой чашки и убрал её в свою сумку.

— Да, это и правда не то, что можно повторить больше двух раз.

— Второго раза не будет, — поправил я.

— Может, есть другой способ, — возразил Рован.

— Найдёшь — расскажешь. Но пока это не рецепт. Один раз получившийся чай, за который я отдал канал и едва не отравил Родник, нельзя считать рабочей техникой.

В этот момент из комнаты раздался треск, и мы одновременно замолчали. По промёрзшей двери пробежала новая линия. Где-то внутри осыпался лёд, Минк уже приподнялся со стула, но я вскинул ладонь.

Рау у порога повёл ушами.

Через Связку я услышал спокойный голос Марвина. Старик продолжал говорить с Лирой, размеренно и твёрдо. Значит, ничего не произошло. Или произошло именно то, что должно было.

Я медленно выдохнул.

— А старик справится? — спросил я. — Сам не замёрзнет рядом с ней?

— Он знает побольше моего, — Рован кивнул в сторону двери. — А умеет ещё больше. Да и Лира очень талантлива. Она поняла, что происходит, раньше, чем мы с Марвином.

Минк медленно опустился обратно на стул.

— Они справятся, — уверенно закончил Рован.

А я мрачно кивнул и сжал кулаки под столом, продолжая смотреть на покрытую инеем дверь.

Очень на тебя рассчитываю, старик.

* * *

К вечеру мы убрали лёд из зала. Рован отодрал примёрзшие ножки столов от пола, я вылил три ведра тёплой воды на доски, а Минк, прихрамывая, собрал осколки ещё двух треснувших пиал. Столы вернули на места, стулья расставили, пол кое-как вытерли. Только лавку так и не открыли.

Я стоял за стойкой перед тремя пустыми пиалами. В первой заваривал простой согревающий сбор с терпкоцветом. Во вторую добавил Жарницу. В третьей попробовал усилить горячую воду левой рукой и прогнать тепло через Циркуляцию.

Выпил всё по очереди, и тело согрелось, под рубахой выступил пот, а во рту осталась такая смесь корицы, горечи и трав, что на чай больше смотреть не хотелось. Только правый канал не оттаял. Как я его не чувствовал от ладони до плеча, так и не чувствовал. Благо, что саму руку я начал ощущать, правда, она теперь выглядела страшно — голубые линии мороза под кожей мало кого могут привлечь.

Минк устроился возле комнаты Лиры и теперь клевал носом, привалившись затылком к стене. Стоило из-за двери донестись голосу Марвина, как он сразу вскидывался, прислушивался, но через несколько вдохов снова закрывал глаза.

Что там происходило за дверью, я плохо представлял, но наверняка примерно то же, что и в тот раз, когда старик учил меня Циркуляции.

Рован сидел у окна, подперев щёку кулаком. Хмурился, смотрел куда-то в темноту, но взгляд у него был странный — не тревожный, как у Минка, а задумчивый и почти мечтательный. Похоже, алхимик уже перебирал в уме свойства чая «Стазис», Перерождение и всё то, что можно было бы понять из случившегося.

Я перевёл взгляд с него на небольшой сундучок, стоящий на стойке.

Не так давно я пересчитал (да, снова) все наши деньги. Четыреста шестьдесят пять средних, если учесть те «два десятка», которые Марвин занял у Бера и его товарища. И ещё была мелочь, которую считать сейчас не имело смысла.

До долга не хватало тридцати пяти средних. Немного, если смотреть на всю сумму. Почти ничего. Только взять их было негде. Срок истекает уже завтра.

Я ведь с самого начала понимал, что собрать десять высоких за месяц почти невозможно. Поэтому искал не только деньги. Нужен был кто-то, чьё имя остановит Мирей и заставит Торговую Гильдию хотя бы задуматься.

Нагия помогла. Приняла чай, заплатила, дала понять Совету, что я работаю на её обоз. Но что её слово против целого Совета и Гильдии? Важное мнение, к которому прислушаются. Не больше.

Оставалась известность лавки.

Я надеялся, что, когда по тракту пойдут люди, когда о чае заговорят торговцы, ватажники и обозники, отобрать «Приют Ветров» станет не так просто. Савелия заходила к нам. Эрдан. Хорк. Даже Варг почти каждый вечер сидел в своём углу.

Не помогло.

Мирей просто дождалась конца срока, объявленного Гильдией Торговцев. Вроде и обман с их стороны, подмена договора, но они всегда могут сказать, что у меня был шанс, был целый месяц, а сколько там они затребовали за обветшалую лавку — это, скажут, вопрос десятый.

Я закрыл сундучок и положил ладонь на крышку. Утром придёт Варг. Я чувствовал это затылком, как чувствуют чужой взгляд за спиной.

Придёт, положит передо мной договор и потребует десять высоких камней. А если не получит — заберёт лавку в счёт долга. Ведь такова воля Гильдии, а потом эта земля окажется в руках Мирей, которая выкупит её у Гильдии за эти же десять высоких.

И всё.

Я сжал пальцы на краю сундучка и упрямо мотнул головой.

Нет. Не всё.

Пусть Варг приходит. Пусть тащит бумаги, людей Гильдии и хоть саму Мирей. Я не собираюсь отдавать им дом молча. Буду спорить, требовать отсрочку, цепляться за договор с Нагией, за гостей, за «Волков»… да за что угодно! Дойду до конца, а там посмотрим, кому первому надоест.

Из комнаты раздался ледяной скрежет.

Минк подскочил так резко, что едва не упал, забыв про раненую ногу. Рован выпрямился возле окна. Я убрал руку с сундучка и повернулся.

Дверь медленно открылась. С неё посыпалась ледяная крошка и застучала по полу, разлетаясь на кусочки. А из комнаты вышел Марвин.

Старик с головы до сапог был покрыт инеем. Борода побелела полностью, волосы слиплись замёрзшими прядями, на бровях висели маленькие льдинки.

Только глаза остались прежними. Тяжёлыми, суровыми и красными от усталости.

Но смотрел я не на него.

Марвин нёс Лиру на руках.

Её волосы стали белыми. Не светлыми, не выгоревшими, какими были прежде, а совершенно белыми, без прежней солнечной теплоты. Глаза оставались закрыты, руки лежали поверх живота, а грудь медленно поднималась.

Она дышала. И, в отличие от него, инеем не покрылась.

— Спит, — прохрипел Марвин, перехватив мой взволнованный взгляд.

Он прошёл мимо меня за стойку. От сапог на полу оставались мокрые следы с ледяной крошкой.

Марвин унёс её на кухню, осторожно уложил на мою циновку возле уже горящего очага и накрыл одеялом. Я сразу шагнул следом, но старик, возвращаясь, положил ладонь мне на грудь.

Не толкнул, а скорее просто остановил.

— Пусть поспит. Ей нужен отдых.

Я посмотрел через его плечо на белые волосы, рассыпавшиеся по циновке.

— Она… — Горло перехватило, пришлось сглотнуть. — Марвин, она…

— Будет жить.

Ноги сразу стали ватными. Я ухватился левой рукой за край стойки, потому что пол будто качнулся. Минк протяжно выдохнул, привалился спиной к стене и сполз по ней на пол. Сначала закрыл лицо ладонями, а потом вдруг тихо засмеялся, не поднимая головы.

— Лёд? — спросил Рован, подходя ближе.

Марвин покосился на него из-под обледеневших бровей.

— А что же ещё?

Потом повернулся ко мне и заворчал, привычно так, тепло:

— Чего застыл? Не видишь, твоя сестра меня чуть до костей не проморозила? Завари чаю горячего, что ли…

Он отряхнул рукав от льдинок, вышел из-за стойки и опустился на скрипнувший стул за ближайший стол, бормоча себе под нос что-то про какую-то защитную технику, которой его научила жена…

[Смена Дыхания суток: Дыхание Ночи] — высветилось перед глазами сообщение.

А я усмехнулся себе под нос.

— Сейчас будет вам чай, но без энергии, — улыбнулся я старику.

* * *

Ночь прошла в томительном ожидании, когда же наконец Лира придёт в себя. Никто не спал, а точнее, спали урывками. И в конечном итоге я так и уснул за стойкой, сжимая в руке пиалу.

Проснулся в тот момент, когда ощутил, что с плеча сползла накидка и тихо упала на пол.

Вздрогнул, поднял голову со стойки и не сразу понял, почему в зале так светло. А затем в голову ударила одна-единственная мысль: Лира!

И я подорвался, едва не опрокинув стул, дёрнулся к проходу в кухню, где слышался разговор Марвина и Рована, но тут же замер, наконец сообразив, что меня разбудил смех.

Звонкий и такой родной, что я несколько вдохов просто стоял, вцепившись левой рукой в край стойки. А потом повернул голову и заметил её…

Лира сидела за ближайшим столом и смеялась, прижав ладонь к губам. Голубые глаза светились в первых лучах восходящего солнца, бьющих через окна. А её белоснежные волосы рассыпались по плечам. Она провела по ним ладонью, и Рау, устроившийся у неё на плече, тут же полез следом, копошась в прядях и недовольно фыркая, когда они щекотали ему нос.

Напротив сидел Минк. Бледный, взъерошенный, но счастливый. Он что-то увлечённо ей рассказывал, то и дело взмахивая руками.

— Тинг! — крикнул он радостно, заметив меня.

И Лира повернулась ко мне.

— Брат, — произнесла она тихо, прикрыв глаза, а на лице у неё появилась такая нежная, ослепительная улыбка, что у меня перехватило дыхание. — Спасибо… Мой Родник Души больше не горит.

Она положила ладонь на грудь. Подержала немного, прислушиваясь к себе, а потом медленно провела рукой по воздуху, и в нём закружились… крохотные снежинки.

Они мерцали в утреннем свете, падали на стол и тут же таяли. Рау попытался поймать одну лапой, промахнулся и возмущённо пискнул, отчего Лира снова звонко рассмеялась. И от одного только её смеха чайная наполнилась жизнью.

И только тогда я понял, что тоже улыбаюсь. Широко и, наверняка, по-глупому. А боль, тревога, переживания — все плохие чувства, к которым я уже почти привык, наконец отпустили. Наконец мы победили. Мы справились.

— С добрым утром, сестра, — произнёс я искренне, чувствуя, как в груди разливается радость и тепло.

От автора:

Моя клиника — заброшенная лавка, мои пациенты — монстры из бестиариев. Я не знаю этого мира, но я вылечу их всех. Попаданчество со скальпелем в руке. https://author.today/reader/542619/5121426