Глава 21 · Немного света во тьме

Остаток вечера прошел обычно. Я пересказал Арине Родионовне и Яблоковой историю Мишки и то, как к этому решению отнеслись его друзья.

— Бедные дети, — покачала головой Людмила Федоровна, когда я закончил рассказ. — Иногда мне кажется, что у таких вот мальчишек словно бы украли детство. И они с малолетства становятся взрослыми.

Я только кивнул, вспомнив не по годам рассудительного Ваньку.

— Вы же обещали им помочь, Павел Филиппович, — глядя на меня, произнесла Нечаева.

— И это не пустые слова, — тотчас ответил я. — Мне нужно будет решить один вопрос. И в ближайшее время я им займусь.

— Правильно, — пробормотала бухгалтер и мягко погладила меня по плечу.

Мы поболтали еще какое-то время, а затем Яблокова сослалась на интересный сериал и покинула гостиную, а Арина Родионовна засобиралась домой.

— Поздно уже, Павел Филиппович, — произнесла она, вставая с кресла.

— Давайте я вызову вам машину, — предложил я.

Проводил девушку до арки и усадил в подъехавшему автомобилю. Арина Родионовна на прощание коснулась моей щеки и сказала едва слышно:

— Постарайтесь выспаться, Павел Филиппович. Вы себя не бережете.

Я смотрел вслед уезжающему такси, пока оно не скрылось из виду. А потом вернулся в дом.

В гостиной меня встретил Фома, который сидел за столом и пил чай. А перед ним стояло блюдо с медовыми пряниками, которые Яблокова испекла с утра. Парень с осторожностью поддевал пряник за край, как будто тот мог внезапно ожить и укусить его за палец.

— Ты же вроде собирался домой, — уточнил я, проходя к столу.

— Да скучно там одному, — буркнул Фома. — Если вы не возражаете…

Я только покачал головой:

— В этом доме всегда тебе рады.

Некоторое время мы сидели в гостиной, распивая горячий чай. Аромат мяты, зверобоя и чабреца мягко витал в воздухе, смешиваясь с пряным запахом выпечки. А спустя несколько минут, гость решил нарушить это молчание.

— Всё-таки хорошо, что у нас есть возможность вот так вот сесть, чаю попить, — пробормотал Фома, прихлёбывая отвар из своей огромной кружки. — А то ведь иной раз забудешь, что такое — простой тихий спокойный вечер.

Я посмотрел на него поверх чашки. В приглушённом свете лампы Фома казался немного старше — не по лицу, а по внутреннему спокойствию. Он будто выдохнул всё напряжение, что накопилось за день, и теперь мог просто оставаться собой.

— Такие вечера, — сказал я с улыбкой, — делают мир уютным. Таким его можно принимать. Особенно после недавних событий. Они помогают набраться сил.

Фома кивнул. Несколько секунд он молчал, а потом нехотя добавил:

— Я раньше думал, что доброта — это слабость. Что если будешь мягким, тебя затопчут. Пытался быть сильнее и мрачнее. А теперь… не знаю.

Он замолчал, глядя куда-то в пространство между паром от чая и бликами света от уличного фонаря, что отсвечивал в окно. Словно бы что-то вспоминая. Я молча выжидал, когда он продолжит.

— Знаете, Павел Филиппович… — начал собеседник, но уже чуть тише. — Я ведь в последнее время многое понял. Что не нужно бояться быть добрым, например. Вот прямо так — по-настоящему добрым, не ради похвалы или благодарности. Просто потому, что иначе нельзя. И я заметил: если кто один начинает так жить, то и другие подтягиваются. Словно свет от свечки — не греет весь дом, но в темноте её всегда видно.

Я усмехнулся:

— Не думал, что услышу от тебя такую философию на ночь глядя.

— А я и не догадывался, что её во мне столько, философии этой, — вздохнул Фома и взял кружку обеими руками. — Просто… я не хочу жить в мире, где всё решает сила. Мы и так каждый день на грани. Хочется, чтобы хоть дома можно было быть человеком. Или котом, — добавил он и быстро улыбнулся.

— Доброта не делает нас слабее, — ответил я после короткой паузы. — Она даёт опору. Не только тем, кому мы помогаем, но и нас самим.

Фома кивнул, будто запомнил каждое слово. Потом все же выбрал пряник и сказал:

— Вы меня своей добротой согрели изнутри. И я теперь сам могу греть других. Хорошо это, Павел Филиппович.

Я не ответил. Просто ощутил, как внутри становится легче. Словно кто-то впустил в этот вечер немного света.

А за окном медленно опускалась ночь, мягкая и спокойная. И в доме, полном мёртвых, живых, теней и памяти, возникла вдруг тишина, в которой было место добру.

* * *

Утро было тёплым. В окно мягко лился свет. Я быстро встал с кровати, привел себя в порядок, оделся и покинул комнату. И через несколько минут уже сидел за кухонным столом, где лениво отламывал тёплый, чуть похрустывающий край булочки. По комнате разносился запах топлёного масла, сдобы и запечённых яблок. Таким нехитрым образом хозяйка с утра решила устроить «небольшой пир», как она выразилась.

— Фома укатил ни свет ни заря, — нервно вздохнула Яблокова. — Едва смогла уговорить его поесть. Дала ему с собой пряников и кусок пирога. Ты не заметил, что он немного осунулся?

— Может, все дело в службе, — предположил я.

— А мне думается, в том, что Иришка задержалась в деревне, — возразила женщина. — Я осторожно его расспросила…

— Осторожно? — уточнил я с иронией.

— Я умею быть деликатной, — насупилась моя собеседница. — Неужто ты думаешь, что я могу обидеть нашего котика?

— Конечно, нет, — согласился я, понимая, что Людмила Федоровна и впрямь никогда бы не причинила боль шаману. — И что вы выяснили?

— Иришка с матушкой уехала за город, чтобы помочь родне. Зинаида взяла отпуск на работе. Правда, я так и не поняла, что там произошло. Но Фома считает, что все к лучшему, пока этот змий в городе. Скорее бы его поймали.

— Всему свое время, — тихо сказал я и добавил, — Но вы мне кажетесь немного напряженной. Неужто все дело в отъезде Иришки из города?

— Вовсе нет. Утро началось с нервов. Я заказала каталоги с мебелью и тканями для дома. Хотела случайно подложить их потом Иришке, чтобы затем отметить через Василия, что она рассматривала особенно долго. Хочу сделать молодым подарок.

— Это вы хорошо придумали, — кивнул я. — Но что-то пошло не так? Верно?

— Возмутительно! — вдруг громко заявила Людмила Фёдоровна, ставя на стол блюдо с пирогом так решительно, что чай в моей чашке качнулся.

— О чем вы? — не понял я.

— Сегодня я узнала, что эти негодяи подняли цены на ковры! И не просто на любые, а на те, что из Азиатской Империи. Ручной работы, шерстяные с бахромой! Ценник поставили в два раза выше. Но с этим бы я смирилась. Однако при такой цене узоры на них все какие-то унылые. Раньше делали ковры яркие, красные, со сложными узорами и закорючками. Их можно было пальцем обводить и фантазировать о том, что какая-то закорючка — это лошадка, а какая-то — заяц. В каждом приличном доме у кровати ребенка висел такой ковер. Чтобы книжки на ночь не читать достаточно было повернуть дитятко к ковру носом. И пусть сам себе придумывает историю. И развивается. А теперь и глянуть не на что. Все сплошь серые, словно вытертые от времени.

Я медленно повернул голову и приподнял бровь.

— Простите, Людмила Фёдоровна… но дались вам эти ковры? У нас, кажется, под ногами мягко, стены дышат, а в кладовой всё ещё лежат два запасных, свернутых в рулон.

Женщина всплеснула руками и величественно уселась напротив меня, пододвигая к себе чашку.

— Не в коврах дело, Павел Филиппович! А в принципе! Сегодня они поднимут цену на ковры, а завтра на что? На соль? Послезавтра — на хлеб! А потом и до сахара доберутся! И что тогда? Что мы скажем детям, которые хотят утренний чай с кусочком рафинада?

Я опустил взгляд в чашку и торопливо сделал глоток, чтобы не выдать себя смехом. Тепло пронеслось внутри, и я украдкой усмехнулся.

— Вы полны решимости, — заметил я, всё ещё скрывая улыбку. — Хоть у нас нет нужды и детей, которым полезен ковер и рафинад.

— Я ратую за справедливость! — отрезала Яблокова и вздохнула, глядя в окно. — Вот глядишь на это солнце, думаешь: авось всё уладится само, люди опомнятся. А они — бах! — и снова цены поползли вверх. И не на золотые часы, а на ковры. А ковёр — это лицо дома, между прочим! Лицо! Ковер порой задает тон всей комнате.

Я хмыкнул:

— Всегда полагал, что лицо нашего дома больше похоже на ваш строгий взгляд у двери, когда я прихожу позже обещанного.

Яблокова сощурилась, но уголки её губ невольно дрогнули.

— Очень смешно, — фыркнула она. — Но вот ты не верь, а я тебе говорю: следи за ценами на соль. Глазом моргнуть не успеешь, как Империя падет.

— Из-за дорогих азиатских ковров? — невинно уточнил я.

— Все начинается с малого, — весомо заявила Яблокова и бросила в свою чашку пару кусочков сахара.

Я кивнул. А в груди почему-то сделалось теплее. Быть может, от булочек. Или, потому что Людмила Фёдоровна снова была жива. Не просто ходила по дому и подавала чай, а ругалась, возмущалась, жаловалась на несправедливость мира и предрекала конец порядка из-за ковров. А значит, с ней всё в порядке.

Допил чай и уже собирался подняться, чтобы отправиться вниз, как скрипнула входная дверь. Шаги по лестнице были лёгкими, почти невесомыми. По характерному ритму я безошибочно узнал, что прибыла Арина Родионовна.

— Доброе утро, — прозвучал через несколько мгновений её голос от двери кухни. — Читали новости? В имперских ведомостях пишут о подорожании ковров. Особенно тех, что из Азиатской Империи.

Я не удержался и громко рассмеялся, и девушка нахмурилась:

— Что-то не так?

— Неужели и вы теперь в этом клубе обеспокоенных коврами? Осторожно, у нас в доме это уже обсуждают на уровне государственной угрозы.

Арина стояла в дверном проеме, прижимая к груди аккуратную папку с бумагами. На ней было привычное уже синее платье, а щеки слегка порозовели. Девушка смотрела на меня с тем самым выражением, что всегда разбивало во мне привычную сдержанность. Невинным и искренне доброжелательным.

— Я просто интересуюсь последними новостями. Да и матушка моя очень уважала эти старые красные ковры, — с готовностью пояснила она.

Я тихо усмехнулся, взял её за руку, осторожно, почти церемонно. И, не отпуская взгляда, коснулся костяшек пальцев губами. И негромко произнес:

— Полагаю, нам не о чем беспокоиться. Ковров на наш век хватит.

Губы Арины тронула едва заметная улыбка. Она хотела что-то сказать, но я уже направился мимо нее к лестнице.

— Буду в своем кабинете. Хочу подготовиться к делу Кочергина.

Я уже спускался по ступеням, как услышал голос Людмилы Федоровны:

— Вот! Видите⁈ Даже барышни из хороших семей уже встревожены! Всё! Начинается! Сначала ковры, потом соль! Я же говорила!

— И хлеб, — тихо, и с озорной теплотой добавила Арина Родионовна.

— Вот именно! — воскликнула Яблокова, будто услышав саму истину. — Хлеб и соль! Опора! А как опора дрогнет — держитесь!

Я приостановился, оглянулся и позволил себе ещё одну короткую улыбку. Дом жил, кипел, возмущался, спорил. И это было прекрасно.

* * *

Я вошел в кабинет, достал из ящика стола несколько чистых листов, и принялся делать заметки по делу Кочергина. На втором этаже кто-то из призраков негромко напевал старинный романс, будто бы для себя. Яблокова время от времени бурчала, перебирая сокровища в кладовой. И я так погрузился в размышления, что не заметил, как в приёмной скрипнула входная дверь. А через несколько мгновений раздался вежливый, бархатный голос Арины Родионовны:

— Павел Филиппович, к вам Дмитрий Васильевич Шуйский. Пропустить?

— Конечно, проводи, — не отрываясь от своего занятия, отозвался я.

Девушка кивнула и вышла в приемную. А через несколько мгновений дверь кабинета приоткрылась и сначала появилась секретарь, с подносом, на котором дымился свежий чайник и стояли две чашки. Следом за ней, вошёл Дмитрий Васильевич.

— Добрый день, Павел Филиппович, — кивнул он, входя и закрывая за собой дверь. — Простите, что без предупреждения.

— Вам не нужно предупреждать, — ответил я с улыбкой. — Проходите, присаживайтесь.

Арина Родионовна поставила поднос на низкий столик у окна, аккуратно разлила чай. Когда её пальцы коснулись ручки моей чашки, я невольно поймал на себе её взгляд. Чуть улыбчивый, внимательный, и как всегда немного ироничный. Она тихо покинула кабинет, оставив за собой запах зелёного чая.

Дмитрий разместился в кресле напротив. Он взял чашку, подержал ее в руках, глядя на пар, и словно бы собираясь с мыслями. И только потом заговорил:

— Я пришёл к вам не по делу. Ну, то есть не по службе, — уточнил он, бросив на меня короткий взгляд. — Речь пойдёт об Алисе.

Я кивнул, не перебивая, и отметил, как ловко он заменил привычное «Мастер Белова» на «Алиса». А еще голос главы охранного отделения хоть и звучал твёрдо, в нём послышалось что-то едва уловимое, нечто тёплое, чего я прежде в нём не замечал.

— Я… — он усмехнулся, будто самому себе, — долго считал, что способен быть только начальником. Офицером. Что всё остальное — роскошь, которую могут себе позволить другие. Те, у кого нет вечного долга перед Империей. Но потом…

Он сделал паузу, подбирая слова.

— Потом появилась она. И оказалось, что рядом с ней я… не просто князь, не начальник охранного отделения. Я словно ожил. Начал чувствовать.

Гость взглянул на меня, а затем продолжил:

— И я долго думал по поводу всего этого. Не потому, что сомневался в ней. Скорее не доверял себе. Смогу ли я быть семьянином. На мне было слишком много обязанностей. Долг, титул, привычка быть нужным и сильным.

— Всё это иногда заслоняет простые вещи, — пробормотал я, и Дмитрий кивнул:

— Но… я хочу, чтобы Алиса знала: я не просто рядом, я выбираю её. По-настоящему. И намерен сделать ей предложение.

Он посмотрел на меня с открытой, уязвимой честностью. Затем немного помолчал, отпил чай, будто дал себе пространство на выдох, и только потом добавил:

— Вопрос в том, когда. Буквально на днях она получит титул. Но если я сделаю это сразу после, не подумает ли она, что причина в новой фамилии, а не в ней самой?

Я внимательно посмотрел на него. На крупные ладони, уверенно обхватившие кружку. На прямую спину. И на то, как напряжённо он выжидает моего ответа — не как князь, а как человек, которому хочется получить поддержку.

— Дмитрий Васильевич, — сказал я мягко, — я не раз видел, как вы смотрите на неё. И знаю, как она смотрит на вас, когда думает, что никто не замечает. Между вами уже всё случилось. Не в том смысле, о котором любят судачить в высоком обществе, а в самом важном. Вы рядом, вы настоящие. Всё остальное — просто узаконенное продолжение. Алиса не из тех, кто смотрит на титулы, когда речь идёт о чувствах. Да, она гордая, и справедливо будет отдать должное её достижениям. Но она поймет: что для вас важнее, титул или она сама. А значит, вы можете говорить с ней открыто. Главное, делать без тайных условий и оговорок. И поверьте, она это оценит.

Он слушал молча, глядя в чашку, а потом чуть улыбнулся. Впервые с того момента, как вошёл.

— Вы правы. Как всегда. Спасибо, — негромко сказал он. — Это много значит. Больше, чем вы думаете.

— Только не затягивайте, — усмехнулся я. — Если уж решились — действуйте. Она сильная, да. Но и сильным людям иногда нужно быть чьей-то опорой. И знать, что их тоже выбрали. Не из расчёта, а сердцем.

Он поставил чашку на стол, поднялся. Я тоже стал на ноги.

— Когда всё закончится, и если она скажет «да»… вы будете свидетелем?

Я улыбнулся.

— Сочту за честь. Только не забудьте предупредить меня заранее. Я приготовлю для вас особый подарок. Говорят, нынче в цене ковры.

Он тихо засмеялся, кивнул ещё раз, крепко пожал мне руку и вышел из кабинета, оставив после себя тонкий шлейф парфюма. А я сел обратно и, впервые за утро, отложил бумаги в сторону. Потому что в воздухе осталась тёплая тишина. Та самая, из которой, наверное, и складывается то, что потом называют семейным счастьем.