Глава 31 · Домой

Фома вел машину уверенно. Улицы мелькали за окнами, и казалось, будто шаман жил в Петрограде десятки лет, знал каждый двор, каждую арку. Я только собирался отметить про себя эту уверенность, как Питерский, словно прочитал мои мысли, ухмыльнулся и сказал:

— Коты всегда находят путь домой.

Он чуть наклонился вперед, обводя взглядом дорогу, и добавил уже мягче:

— Я хоть и скитался по разным углам, да только ваш дом для меня всегда останется родным.

Я посмотрел на него, заметив, как он привычным движением поправил ворот рубахи. От этого его признания на душе стало теплее.

— Для меня это много значит, — кивнул я и покосился на Бусю, который устроился на заднем сиденье с видом истинного победителя, будто только что выиграл приз у самого императора.

— Малыш у вас с серьезным нравом, — заметил Питерский, покачав головой. — Всех шаманов отгонял от цветка. Да так яростно, что ни один не посмел близко подойти к фикусу. Видать, приглянулся он ему.

— Для тотемов вообще несвойственно иметь характер, — отозвался я усмехнувшись. — По крайней мере, у других аристократов. Для большинства тотем — всего лишь инструмент.

— Значит, вам повезло, — резюмировал друг, и на его губах мелькнула улыбка.

— Мы давно не виделись, — заметил я, внимательно всматриваясь в его лицо. — Надеюсь, что ты не слишком загружен работой.

— По самые уши, — нехотя признался парень и чуть смутился, словно сам понимал, что звучит это странно. — В свой дом заглядывал всего пару раз. Ночую в отделе. Хорошо еще, что в кабинете есть диван. Мне ведь многого и не надо…

— Не дело это, — покачал я головой, припомнив знакомые тени под глазами людей, которые однажды решили обменять жизнь на служебные бумаги. — Мой отец тоже жил работой. И поверь, ничего хорошего в этом нет. Только иллюзия, что ты нужен и незаменим. На деле же ты остаешься у пустого стола, с холодным чаем и чужими делами вместо собственной судьбы.

— Верю, — вздохнул Фома и повел плечами, будто пытался стряхнуть с них груз, что лип к нему день за днем. — Просто сейчас много всего навалилось…

— Так будет всегда, — уверил я друга, прекрасно зная, что у дел свойство множиться, как призракам у порога некроманта: стоит одному появиться — глядишь, уже целая толпа.

Но Фома только тяжело вздохнул и, уставившись в окно, глухо произнес:

— Да и не к кому мне возвращаться домой. Там пусто.

— Неужто Иришка все еще не приехала? — уточнил я осторожно, стараясь, чтобы вопрос не прозвучал нагло.

— Не приехала, — хмуро сообщил шаман. — Как укатила в деревню, так и остается там.

— Может, с ней что-то приключилось? — предположил я. — Между вами же всё по-прежнему?

— Наверное, — буркнул Фома и тряхнул головой, как будто хотел стряхнуть с себя неуверенность вместе с дорожной пылью.

— Что это значит? — мягко уточнил я, наблюдая, как он сжимает руки на руле чуть крепче обычного.

— Она мне звонит, почитай, каждый день, — нехотя начал Фома. — Говорит, в деревне дел выше крыши. То родне нужна помощь, то козёл сбежал, то банки под закатку закончились. Надо, мол, наварить варенья, наготовить консервов — на всю семью, как в осадное время.

Он усмехнулся, но в этой усмешке чувствовалась усталость.

— Такое ощущение, будто она там командует целым батальоном, а не просто помогает бабкам с засолкой огурцов.

— Неужто кроме неё больше некому? — нахмурился я, подозревая неладное.

— Она уверяет, что некому, — сдержанно ответил Фома. — Говорит, что каждый год они с матушкой заезжают в деревню, чтобы помочь родне со стороны её покойного батюшки. Зинаида, мол, даже отпуск для этого берет. Вот и в этот раз, как только лето началось, махнули туда. Варенье крутить да икру из кабачков закатывать.

— Странно это, — пожал я плечами. — Ведь Иришка собиралась поступать. Не поверю, что она передумала получить образование.

— Не передумала, — кивнул Питерский. — Мы с ней договорились, что она получит специальность. Даже несмотря на замужество. Я ведь человек, как сейчас говорят, прогрессивный. Не стану, значит, требовать, чтобы супружница непременно сидела дома и щи варила…

Он на секунду замолчал, а потом тихо добавил, с почти мечтательной ноткой:

— Хотя щи у Иришки получаются… самые лучшие. Такие, что в них можно не только ложку поставить, но и всю душу утопить. И не жалко будет.

— Быть может, стоит самому отправиться в гости к деревенским? — предложил я, глядя на него исподлобья. — Могу составить компанию. Только чуть позже. В ближайшее время мне нужно решить вопрос с «Содружеством».

— Я тут поузнавал про это самое «Содружество», — произнёс Фома негромко, будто опасался, что даже закрытые окна в машине донести наши слова не туда. — И, знаете… подумал, что, может, оно и к лучшему, что моя невеста уехала из столицы. От греха, как говорится, подальше.

— Заметил слежку за собой? — уточнил я, вглядываясь в его лицо.

— Не уверен, — глухо бросил парень. А потом тяжело вздохнул и добавил: — Я раньше никого не боялся. Всегда знал, что у меня жизней не меньше семи осталось. Да и чего мне было терять, кроме целой шкуры? Но сейчас… научился озираться. Научился слушать тишину и запоминать тех, кто слишком долго стоит на одном углу. Видно, взрослею. Или просто стал понимать, сколько всего могу потерять.

— Придётся привыкать к этому, — кивнул я. — Но как только разберёмся с этим делом, надо будет навестить родичей твоей невесты. А то еще решат, что ты передумал жениться, и начнут подыскивать ей тракториста. Или, не дай Искупитель, зубного лекаря. Такие в деревне на вес золота.

— Не передумал, — проворчал Фома, чуть надавив на газ, будто хотел ускорить разговор. — И буду только рад вашей компании. Вас Зинаида уважает. А если придётся вести с ней неприятную беседу… ну, сами понимаете, хорошо бы иметь за спиной некроманта. На всякий случай.

— Думаешь, она может отобрать у тебя семь оставшихся жизней? — усмехнулся я.

— Говорят, что тёщи и не на такое способны, — хмыкнул шаман, но потом посерьёзнел и добавил: — Я беспокоюсь, что матушка Иришки всё ещё не знает, кто я таков. И когда проведает…

— Будет рада принять тебя в семью, — уверенно заявил я, не дав ему договорить.

— Вы не можете этого знать, — возразил Питерский, скосив на меня взгляд, в котором смешались сомнение и надежда.

— Каждая приличная женщина просто обязана любить котов, — заметил я рассудительно. — А ты как-никак один из самых важных котов в Империи. К тому же Зинаида произвела впечатление именно порядочной женщины. Так что всё у тебя будет хорошо. Главное — не царапай мебель и не меть углы.

— Хорошо, если так, — наконец на лице Фомы появилась та самая знакомая улыбка, от которой даже хмурое утро казалось чуть светлее. — Умеете вы, Павел Филиппович, поднять настроение. Даром что некромант.

— Настроение, как и мёртвых, поднимать — дело одинаково несложное, — отмахнулся я. — Главное, произнести правильные слова и вовремя щёлкнуть пальцами.

Машина свернула в знакомую арку, колёса привычно клацнули на решётке ливнёвки, и мы въехали во двор. Я только успел заметить, как на крыльце мелькнула фигура Ярослава — призрак, как всегда, опередил всех. Почти сразу дверь распахнулась, и на порог вылетела Яблокова.

Она не пошла, а бросилась к машине, как будто за рулём был не Фома, а внук, вернувшийся с войны. И едва тот выбрался из салона, как оказался в её цепких объятиях.

— Искупитель свидетель, дня не проходит, чтобы я не жалела, что ты съехал, — воскликнула она, сжав его так, будто собиралась проверить, не хрустнут ли кости. — Ты похудел! Неужели заболел? Или ешь, что попало? Если так, то знай: я буду возить тебе обеды на службу. Через жандармов, через кустодиев, хоть голубиной почтой — но накормлю.

Яблокова отстранилась от Фомы всего на шаг, но руки убирать не спешила. Одной ладонью бережно взяла его за подбородок, другой провела по щеке, будто хотела убедиться, что он и впрямь перед ней, живой, настоящий.

— Ах ты ж мой золотой, — пробормотала она почти шёпотом и принялась гладить его лицо кончиками пальцев. Делала она это мягко, по-матерински.

Женщина заглянула ему в глаза. Смотрела долго, не мигая, и в её взгляде сверкнул свет и тот самый материнский страх, что накатывает, когда младший ребёнок слишком долго не возвращается домой.

— И как тебя город не съел без присмотра? — прошептала она, и пальцы её скользнули в густые волосы волосы шамана, ловко приглаживая непокорную чёлку.

А у Фомы от её прикосновений между волос вдруг, как ни в чём не бывало, показались два кошачьих уха. Он даже голову чуть наклонил — в точности как кот, которому чешут за ушком.

— Ты ж мой хороший, — шепнула Яблокова, и в её голосе появилась слабая хрипотца от накативших слёз. Она тут же смахнула их тыльной стороной ладони, попыталась улыбнуться, но улыбка вышла сдержанной.

— Ты почаще приезжай. Даже если ночью с работы… я всегда накормлю. А утром завтрак приготовлю.

Я аккуратно помог Бусе выбраться из машины, следя, чтобы тот не повредил фикус. Буся держал цветок с такой бережностью, будто выносил из пожара смысл жизни. Горшок оказался цел, листья невредимы, а Буся смотрел на них так, будто только что обрел потерянного много лет назад друга детства.

— А это что? — удивлённо прищурилась Людмила Федоровна, едва заметив наше зелёное пополнение.

В этот момент пенёк, не теряя ни секунды, подбежал к ней и принялся стрекотать, потрясая корнями с видом чрезвычайной важности. Он дрожал от возмущения, корешки топали по камням, словно доказывая неотложность возложенной на тотем миссии спасения зеленых насаждений.

Яблокова слушала его с такой серьёзностью, словно у неё на приёме оказался министр иностранных дел. Кивала, хмурилась, даже приподняла бровь в одном месте, что у неё случалось крайне редко и всегда означало внутренний протест.

А потом она заговорила, и я опешил:

— Неужели? Конечно, нельзя было оставлять Машеньку в таком ужасном месте.

— Машеньку? — переспросил я, опасаясь, что фикус обзавёлся именем без моего ведома.

— Это Маша, — заявила Людмила Федоровна так уверенно, будто речь шла о нашей дальней родственнице, внезапно нашедшейся спустя годы, и указала на цветок. — Буся понял, что она чудом смогла выжить в том ужасном месте. Там не было ни света, ни радости. Как только люди могут создавать подобные условия и в них существовать?

— Люди могут и не такое, — согласился я, глядя на фикус, который, казалось, действительно дышал облегчённо. — Вы не против растения в доме?

— Как можно не приютить такую красоту, — всплеснула руками Яблокова, будто речь шла уже не о растении, а как минимум о сироте с трогательной судьбой. — Проходите в дом. Я запекла рыбу. Вышло очень аппетитно. И для фикуса местечко найдём поприятнее. Чтобы ей было уютно.

Она развернулась и пошла к крыльцу, а я переглянулся с Бусей. Тот кивнул, прижимая к себе горшок, словно Машеньку могли в любой момент отобрать.

— Я думал, что фикус — мальчик, — шепнул мне Фома, склоняясь ближе.

— Мне даже думать об этом кажется странным, — так же шепотом поделился я, не в силах скрыть ироничную улыбку. — Мы же всё-таки не в роддоме с цветочными табличками.

Из приёмной, словно по сигналу, вышла Нечаева. Шла она быстро, но с достоинством, как будто спешила, но не хотела этого показывать.

— Я рада вас видеть, Фома Ведович, — воскликнула она, кладя руку ему на плечо.

Жест был тёплый, почти ласковый. Фома тут же смутился. Даже уши порозовели.

— Ну, что вы со мной как с чужим, — пробормотал он, пряча взгляд куда-то в пол. — Всегда на «ты» говорили, а сейчас…

Он переминался с ноги на ногу, будто оказался на приеме в неподобающей одежде.

— Прости, просто тогда уж и ко мне можно по-простому, — предложила девушка с лукавой усмешкой, легко пожав плечами.

— Мне… придётся привыкать к такому, — вздохнул Питерский. — А дела у меня… идут. Завтра, между прочим, меня пригласили на торжество госпожи Беловой. Официальное пригласительное письмо прислали. Пришлось заказать костюм из тех, которые принято одевать на подобные мероприятия. В карточке было указано, в каком цвете мне положено быть — в белом. Значит, на церемонии должен присутствовать сам император.

— Так вот что принёс почтальон! — всплеснула руками Арина Родионовна и, не теряя ни секунды, вернулась к своему столу, где как раз лежала аккуратная стопка корреспонденции.

Через мгновение она снова подошла ко мне и с торжественностью, достойной архивариуса имперской канцелярии, вручила конверт из плотной белой бумаги. Моё имя на нём было выведено красивым, чуть старомодным почерком, тёмно-красными чернилами. Почти как вином по пергаменту.

— Началось, — пробормотал я, поворачивая конверт в руках.

А тем временем Людмила Федоровна, без лишних слов, ухватила Фому под локоть и с видом, не терпящим возражений, повела его наверх. Вероятно, намереваясь накормить, допросить и проверить на признаки хронической усталости. Всё, как полагается для возвращения беглеца в родные стены.

Я быстро вскрыл конверт. Внутри оказалась карточка пригласительного билета, плотная, с золотым тиснением по краю и ароматом свежих чернил.

К моему облегчению на ней значилось два имени — моё и моей невесты.

— Это для нас с вами, — протянул я бумагу Арине, глядя, как она чуть растерянно берёт карточку.

Она пробежалась взглядом по строкам и ахнула:

— Павел Филиппович и Арина… — губы дрогнули, и она бросила на меня неуверенный взгляд, будто искала подтверждение, что это не ошибка типографа и не розыгрыш с призрачным подтекстом.

— Прошу вас надеть аксессуары цветов Чеховых, — сказал я ровно, без пафоса, но с той теплотой, которая не нуждается в декорациях. — Мне стоило сделать это давно…

Я замолчал на миг, чувствуя, как слова становятся плотнее в горле.

— Повторить клятвы помолвки, которую я… тогда пропустил. И кольцо…

Нечаева заметно смутилась. Щёки её порозовели, взгляд скользнул в сторону, будто она искала спасения в тенях приёмной. Неловко потянув за тонкую цепочку на шее, она извлекла из выреза платья кольцо с крупным сапфиром.

— Софья Яковлевна вручила мне это от вашего имени, — прошептала она, стараясь говорить спокойно, но голос всё же дрогнул. — Но я… не решилась его носить. Всё же…

— Простите, — сказал я тихо, бережно взяв её ладонь в свою. Коснулся пальцев губами — не как благородный жених, а как человек, который слишком долго откладывал самое важное. — Я вёл себя совершенно неподобающе. Мне стоило произнести эти слова давно…

Я медленно опустился на одно колено, ощущая истину: сейчас или никогда.

Нечаева стояла, затаив дыхание, а на щеках её разлился румянец. Она стала ещё прекрасней, как будто этот самый момент нужен был ей так же, как и мне.

— Дорогая Арина Родионовна… Арина… — начал я, чувствуя, как сердце отчего-то ведёт себя неровно, словно решило, что для таких слов нужно особое сопровождение. — Прошу вас оказать мне честь… То есть… сделать меня счастливым, согласившись стать моей невестой.

— Да, — прошептала она, почти неслышно, и протянула мне помолвочное кольцо Чеховых — оно было тёплым от её кожи, словно хранило в себе частицу её сердца.

Я аккуратно надел ободок на её тонкий безымянный палец, стараясь не дрожать, и лишь после этого поднялся на ноги.

Она несколько мгновений смотрела на кольцо, словно не веря, что оно на месте, что это происходит на самом деле. Сапфир ловил свет, переливался, как осколок неба в ясный день. А потом Арина подняла ко мне лицо, и в её глазах сияло такое счастье, что всё вокруг на мгновение словно замерло.

— Да, — повторила она, уже громче, с чуть дрожащим голосом, и приподнялась на носочки.

Я наклонился. Наши губы встретились в осторожном поцелуе. В нём не было страсти, не было торопливости, а только нежность, благодарность и тихое обещание: быть рядом, слышать, оберегать.

Её ладонь легла мне на щёку, и я прикрыл глаза, позволяя этому мгновению растянуться, впитаться в кожу, в память, в сердце. Словно весь шум мира отступил, оставив нас наедине.