Глава 32 · Домашние посиделки

Гостиная встретила нас запахом запечённой в духовке рыбы, укропа и свежего хлеба с семечками. Лампа под кружевным абажуром заливала кухню мягким золотым светом. За столом уже сидела Людмила Фёдоровна. Она поправила салфетку на коленях и с довольным видом смотрела на Фому.

Тот снял пиджак и, закатав рукава, подтягивал отверткой петлю на дверце буфета.

— Когда этот мастер по мебели придет, как обещал, вы обязательно велите оставить старые ручки. Уж больно они хорошие. Будет жаль, если он заменит их на новые.

— Как скажешь — так и сделаю, — кивнула Яблокова. — Мне и самой нравится старинные. Есть в них какая-то особая прелесть.

Питерский закрыл дверцу, прислушиваясь к звуку петель. Довольно хмыкнул и убрал инструменты в свой старый ящик.

— Думала, что ты его заберешь с собой, — заметила женщина.

— Пусть останется здесь, — возразил парень и добавил, погладив металлическую крышку, — я все же думаю, что порой мне придется здесь что-то чинить.

— Никто не возражает, — сказал я, привлекая к себе внимание.

Шаман кивнул. В нём не чувствовалось ни напряжения, ни смущения. Он выглядел так, будто вернулся домой после долгого пути. Фома вымыл руки и сел за стол. Затем отломил кусочек хлеба, обмакнул в соус от рыбы и довольно зажмурился, словно кот, получивший миску сливок. Лицо его светилось довольством.

— Никто не готовит как наша Людмила Федоровна.

— Иришка готовит не хуже, я уверена, — усмехнулась женщина.

— У нее по-другому выходит. Не хуже, — согласился парень и вздохнул, — Но вашу готовку я ни с какой не спутаю.

— Спасибо, мой хороший, — произнесла Яблокова с особой теплотой и погладила Питерского по плечу. — Мне тебя сам Искупитель послал, не иначе.

— Скажете тоже, — пробормотал шаман и бросил на меня смущенный взгляд.

— Ну, как служба? — спросила хозяйка, чуть склонив голову.

Фома проглотил кусок и отозвался с нарочитой невозмутимостью, но при этом с улыбкой:

— Работы хоть отбавляй. Но Павел Филиппович поделился со мной одной мудростью, которой я решил следовать.

— Наш некромант плохого не посоветует, — добродушно заметила Людмила Фёдоровна.

— Мастер-адвокат сказал, что надо меньше работать, — хитро усмехнулся шаман.

— Неужели? — хмыкнула Яблокова. — Зато сам он у нас вовсе не гнушается сверхурочной работы. А на самое важное у него времени не остается.

Запечённая рыба, покрытая золотистой корочкой, источала такой аромат, что даже кот, лежавший до того на подоконнике, не выдержал и лениво потянулся, скосив глаза на угощение. Мы с Ариной Родионовной решил не отставать: вымыли руки и уселись за стол. Людмила Федоровна вручила нам салфетки, а приборы уже были приготовлены.

Фома принялся есть с таким аппетитом, что было ясно: он дома, и здесь никто его не осудит. Парень даже позволил себе пошутить:

— Павел Филиппович, боюсь, если меня так кормить будут каждый вечер, я из шаманов в булочники переквалифицируюсь.

— Так и запишем, — усмехнулся я, — капитан отдела хлебобулочных расследований.

Все тихо рассмеялись. В гостиной закряхтел Буся, который успел переставить фикус уже в третий угол. Но каждый раз ему что-то не нравилось, и он тащил горшок в другое место.

— Пусть выбирает место по душе, — тихо проговорила Яблокова, заметив, что я поглядываю на тотем.

Я кивнул, заметив, как к работе Буси присоединился Козырев. Он по традиции решил помочь и сдвинул полку с книгами. Несколько томов свалились на пол, и в комнате тут же появился Борис Николаевич. Он возмутился такому варварскому отношению к книгам. Оставалось лишь надеяться, что эта перепалка не перерастет в конфликт. Не хотелось бы портить впечатление от вечера разборками с мертвыми.

Арина Родионовна в этот момент слегка коснулась моей ладони, предлагая ломоть хлеба. Людмила Фёдоровна, уловив движение, взглянула на руку девушки, перевела взгляд на неё, а затем на меня.

— Павел Филиппович… — хозяйка прищурилась, будто проверяя догадку. — Неужто наш княжич, наконец, поступил как приличный человек?

Арина кивнула, и румянец мгновенно залил её щёки. Голос прозвучал чуть тише обычного, но в нём было столько света, что я непроизвольно задержал дыхание:

— Павел Филиппович официально сделал мне предложение.

На несколько секунд в комнате воцарилась тишина, лишь часы на стене тихо отмеряли мгновения. Потом Людмила Фёдоровна всплеснула руками, её лицо озарилось искренней радостью, и она воскликнула:

— Да ведь это замечательно! Поздравляю вас, мои дорогие!

Она вскочила на ноги и почти сразу оказалась между мной и Нечаевой. Сначала женщина запечатлела на моей щеке поцелуй, а потом проделала то же самое с Ариной.

— Слов нет, как я рада. Вы замечательная пара. А у меня как раз на вашу помолвку есть отличный подарок…

— Ковер? — предположил я.

Яблокова запнулась, явно разочарованная тем, что я перебил ее, но все же собралась и заявила:

— Ковер надо заслужить, Павел Филиппович. А вы только что обесценили мою попытку быть доброй.

— Простите, — я торопливо постарался исправиться.

— Поздно, — отрезала Людмила Федоровна, но я видел, что в ее глазах светится улыбка. — Ковер я подарю Арине Родионовне. А вам достанется бумага, в которую он был завернут. Так и знайте — половина ковра могла быть вашей, но вы свое счастье упустили.

— Протестую! — воскликнул я, пытаясь сдержать смех.

— Протест отклонен, — с напускной серьезностью заявила женщина и пригладила мои волосы. — В другой раз будешь более осмотрительным, адвокат Чехов. И следующий шанс заполучить такой дорогой подарок будет на твою свадьбу.

— Сначала мне надо доучиться и получить документ о совершеннолетии, — смущенно сообщила Нечаева. — Думаю, что мои родители согласятся с нашими планами.

— Не сомневаюсь в этом, — кивнул я.

— Вот и славно, — счастливо заулыбалась Яблокова. — Я так люблю свадьбы.

Фома, уже успевший проглотить очередной кусок рыбы, не удержался и вставил:

— Только не устраивайте ее в понедельник. У всех служащих в этот день совещание.

— Никто не делает свадьбы в понедельник, — заметила Людмила Федоровна, возвращаясь на свое место.

— Так и Павел Филиппович у нас особенный — некромант все ж, а не абы кто, — пробасил Питерский.

Напряжение, которое могло возникнуть при упоминании родни Нечаевой, улетучилось с лица Яблоковой без следа.

Буся, наконец, установил цветок у кресла в гостиной и остался доволен проделанной работой. Когда двое призраков начали повышать голоса, пенек щелкнул корнем и на мгновенье втянул в себя темную силу. Домашние духи тотчас стали полупрозрачными и замолчали, косясь на Бусю с невольным уважением. Тот же, как генерал на смотре войск, окинул присутствующих горящим взглядом и проскрипел что-то одобрительное. А потом вернул силу призракам.

Вечер превратился в праздник — тихий, домашний, без лишнего шума. Мы сидели за столом, говорили о делах и хлопотах, о завтрашней церемонии, о новом титуле Беловой и о том, что впереди у нас только лучшее.

Я любовался профилем Арины Родионовны, наслаждался едой и с удовольствием слушал рассказы Фомы о его новой работе. В какое-то время поймал взгляд Яблоковой. Мне показалось, что в нем проскользнула легкая печаль, которая тут же сменилась умиротворением.

Когда мы вышли во двор, воздух встретил нас прохладой и запахом влажного камня. День догорал, и вечер ложился на город мягким покрывалом.

— Не беспокойтесь, Павел Филиппович, я доставлю Арину Родионову домой в целости и сохранности, — сказал Фома и уже шагнул вперёд, открывая дверцу своей машины.

Я проводил девушку до машины. Она остановилась у самой дверцы и обернулась. В свете фонаря её глаза блестели так ярко, что весь двор будто озарился мягким сиянием.

— До завтра, — тихо сказал я, стараясь вложить в эти слова всё то, что чувствовал. — Я заеду за вами перед церемонией.

— До завтра, Павел Филиппович, — ответила она взволнованно. Мне показалось, что она хотела сказать что-то еще, но осеклась, смутившись свидетелей нашей беседы.

Она села в салон, платье мягко заскользило по сиденью, и дверь закрылась с тихим щелчком. Фома устроился за рулем, и машина тронулась плавно, без рывков, будто тоже понимала, что везёт самое ценное, что у меня есть.

Я прошел до арки и смотрел вслед автомобилю, пока красные огоньки фар не растворились в темноте улицы. В груди разливалось чувство счастья, от которого становится легче дышать и теплее жить.

— Хороший вечер, — послышалось с лавки, на которой по своему обыкновению устроился Евсеев с чашкой горячего чая и одним из котов.

— Твоя правда, — ответил я и медленно зашагал к порогу.

Я вернулся в гостиную, застав Людмилу Фёдоровну, которая устроилась в кресле у лампы и фикуса. В руках она держала книгу. На столике рядом дымилась чашка чая. Аромат мяты и чабреца перебивал даже запах жареной рыбы, который всё ещё витал в воздухе.

Из кухни доносились голоса. Оказалось, что призраки прекрасно справлялись с уборкой и мытьем посуды.

— Вы не беспокоитесь, что они разобьют тарелки? — уточнил я у Яблоковой.

— Даже если разобьют, то на счастье, — с поразительной легкостью отмахнулась она, словно никогда не страдала излишней бережливостью. — К тому же — пусть лучше побьют посуду, чем я стану ее мыть, — добавила хозяйка дома.

— Ваша правда. Может нам купить посудомойку? — предложил я.

— Ну, Павел Филиппович, ты уж в крайности не бросайся, — женщина погрозила мне пальцем. — Ты хоть догадываешься, какие нам приходят счета за свет?

— Не знаю, — усмехнулся я, довольный тем, что некоторые вещи остаются неизменными.

— Вот и не знай, — припечатала Яблокова. — К тому же с призраками приятно иметь дело: профсоюза у них нет, денег платить не надо. А после работы у них не остается запала для того, чтобы между собой пререкаться.

— Везде выгода, — согласился я.

— Улыбаешься, — заметила Яблокова, не поднимая глаз от книги. — И это правильно. Запоздалая настоящая помолвка всё же лучше, чем та, что была.

Я хмыкнул и подошёл ближе.

— Вы ещё скажите, что я безнадежно медлил.

Она подняла на меня взгляд и улыбнулась. Выражение ее лица сделалось хитрым.

— Разве это секрет? Запомни, пока ждёшь идеального момента — жизнь проходит мимо.

Я сел напротив, откинувшись на спинку кресла.

— Не спорю, момент я искал долго. Но, признаться, и сам рад, что решился.

— Вот и молодец, — мягко кивнула она. — Мужчина обязан говорить вовремя. Иначе потом всю жизнь будет слушать, что упустил шанс.

— Думаете, Арина будет мне напоминать?

— Обязательно, — засмеялась Людмила Фёдоровна. — Умная женщина всегда напоминает мужчине о его промедлениях. Но не для того, чтобы упрекнуть. А чтобы он больше не забывал о том, что по-настоящему важно.

Я улыбнулся, чувствуя, что спорить с такой логикой бессмысленно.

— А ещё, пока ты провожал свою невесту, — сообщила она с самым невинным видом, — я успела заказать ей цветы. Прямо к порогу ее квартиры.

Я даже растерялся.

— Вы…

— Конечно, я, — перебила она. — Надо понимать, что девушке нужны не только серьёзные слова, но и красивые жесты. Ты же хочешь, чтобы Арина чувствовала себя счастливой?

— Хочу, — признался я. — Вы, Людмила Фёдоровна, настоящий стратег.

— А ты, Павел, наконец-то начал взрослеть, — сказала она и вернулась к своей книге, будто разговор был исчерпан.

Я ещё некоторое время молча наблюдал за ней и думал, что, пожалуй, без этой заботливой и порой саркастичной женщины моя жизнь была бы куда беднее.

— Завтра мы вместе с Ариной пойдем на прием, — напомнил я. — Наверное, надо будет попросить бабушку выслать моей невесте семейные украшения.

— Возьму это на себя, — улыбнулась Яблокова. — Я как раз собиралась найти повод позвонить княгине. Будет славно, если я расскажу ей о том, что кольцо с сапфиром теперь красуется на пальце ее невестки.

— Софья Яковлевна наверняка тоже решит, что я долго тянул, — я криво усмехнулся.

— Естественно, — кивнула собеседница. — Ты нам не безразличен. Потому мы и журим тебя.

— Мне придется с этим смириться, — я развел руки в стороны.

— Выбора у тебя все равно нет.

Из кухни донесся пронзительный звон посуды, а потом из стены выглянул Козырев и заискивающе сообщил:

— Мы там кое-что…

Новый звон сотряс воздух. Яблокова глубоко вздохнула и махнула рукой, давая понять Василию, что наказывать их никто не станет.

— Посудомойка, кстати, стоит не особенно дорого, — словно между прочим бросил я.

— Проще будет завести в доме призрачную женщину, которая будет следить за этими…- Людмила Федоровна усмехнулась. — Но я беспокоюсь, что Василий и Борис начнут из-за нее брачные танцы и разнесут весь дом.

— Мое дело — предложить, — заключил я и взглянул на часы.

Мы обменялись ещё парой фраз о завтрашнем дне. Яблокова пожелала мне спокойной ночи тоном, в котором слышалась почти материнская забота. Я направился в свою комнату. Быстро принял душ и лёг, впервые за долгое время ощущая, что всё действительно складывается правильно.

Дом дышал ровно и мирно. И даже призраки, казалось, в эту ночь решили не тревожить нас.

* * *

Я проснулся оттого, что в окно пробился первый робкий свет. Теплый, ещё сонный, но настойчивый. Пахло домашним хлебом, чаем и чуть-чуть ладаном, которым Людмила Фёдоровна любила «освежать воздух» в особенно важные дни. Я потянулся, нехотя вылез из-под одеяла и поплёлся в ванную.

Вода в душе бодро хлестала по плечам, будто хотела вымыть остатки сна вместе с сомнениями и раздумьями.

Когда я вернулся в спальню, полотенце всё ещё висело на шее, а волосы прилипли ко лбу. И тут меня ждал сюрприз. На спинке кресла был развешан белый костюм — аккуратно выглаженный, с жилетом и галстуком. Каждая складка на месте, каждая пуговица сияет так, будто её полировали часами.

Я сразу понял, чьих это рук дело. Людмила Федоровна отличалась особой любовью к мелочам. Если уж она решал подготовить наряд, то сделала это с педантичностью лучшего камердинера.

— Великолепно, — пробормотал я, рассматривая костюм.

Я облачался медленно. Белый костюм сидел идеально, будто был сшит именно для этого утра. Материя мягко ложилась на плечи, пуговицы застёгивались без усилий, а воротник не пытался меня задушить. Для сегодняшнего дня я выбрал запонки с гербом семьи и синий платок, который разместил в нагрудном кармане пиджака.

Затем оглянулся в зеркало. В отражении был человек, которому предстоял важный день. И, честно говоря, вид у него был весьма достойный.

Я вышел из спальни, поправляя манжеты. В гостиной меня ожидала Людмила Фёдоровна. Она устроилась за столом, где уже был накрыт завтрак: тарелка с румяными блинчиками, корзинка с булочками, вазочка с вареньем, чайник. Всё выглядело так, будто она заранее знала, что я выйду именно в этот момент.

— Вот и наш жених, — сказала она, оглядев меня с головы до ног. — Ну надо же… Павел, я тебя таким ещё не видела.

— Это вы про костюм или про то, что я проснулся вовремя? — уточнил я, садясь за стол.

Она хитро прищурилась и поставила передо мной чашку чая.

— И про костюм, и про то, что выглядишь человеком, которому не стыдно показаться людям.

— Серьёзная похвала, — заметил я и взял чашку.

— Сегодня у меня нет повода ворчать, — Яблокова покачала головой. — Всё на месте, всё к лицу. В таком виде, Павел Филиппович, и умереть не стыдно.

Я поперхнулся чаем и закашлялся. Чудом не испачкал одежду, успев прикрыться салфеткой.

— Приятно знать, — прохрипел я. — Вы умеете приободрить с утра.

Людмила Фёдоровна рассмеялась так, что в уголках глаз появились морщинки.

— Когда облик у человека хороший — значит, он готов к любым обстоятельствам. Даже к самым… непредвиденным.

— Отлично, — вздохнул я. — Теперь я спокоен. Если что, буду выглядеть прилично на всех фотографиях для некрологов.

Она снова рассмеялась и, дотронувшись до моего плеча, добавила уже мягче:

— Шутки шутками, но ты правда хорош сегодня. И если Арина увидит тебя в этом костюме, то окончательно решит, что не ошиблась.

Я ничего не ответил — только кивнул. А внутри, вопреки белому костюму и солнечному утру, всё похолодело. Слова Людмилы Фёдоровны застряли под рёбрами, как заноза.

Быстро покончив с трапезой, я попрощался с Яблоковой и спустился к выходу.

Во дворе уже стояла машина представительского класса. Лакированный кузов сиял, как зеркало, отражая солнечные блики.

Водитель в безупречных перчатках стоял у дверцы. Выглядел он так серьёзно, будто собирался везти не меня, а как минимум министра.

— Машину прислал князь Чехов, — сообщил он, и я кивнул.

Я устроился в салоне. Запах кожи и дорогого полироля окружил со всех сторон.

— Куда едем, мастер Чехов? — раздался спокойный голос водителя.

— К Нечаевой, — ответил я.

Машина тронулась почти неслышно, и город поплыл за окнами. Утренний Петроград был ещё сонным: булочники расставляли корзины с хлебом, дворники лениво махали метлами.

Я смотрел на всё это и думал, что мир, как ни странно, продолжает жить по своим законам. Люди спешат, ругаются, торгуются, а я еду к девушке, которая согласилась стать моей невестой. Ирония судьбы заключалась в том, что даже в этот момент я чувствовал, что внутри остаётся тень от слов Яблоковой.

«В таком виде и умереть не стыдно», — эхом звучало в голове.

Я усмехнулся про себя и поправил манжет:

— Надеюсь, сегодня всё же обойдётся без такой проверки.