Глава 18 - Полезная вещь

Через четверть часа всё было кончено. Оглушённых бандитов мы заковали в магические наручники, выгребли у них из карманов все артефакты, какие нашли, и принялись обыскивать обиталище — пещеру, из которой лился свет.

Оказалось, что банда разместилась под землёй со всеми удобствами. У стен стояли раскладные армейские кровати, круглый стол посреди помещения был уставлен бутылками и закусками, на одной из кроватей лежала гитара, украшенная красным бантом.

— Денег не вижу, — оглядев пещеру, сказал Ловчинский.

— Последнее ограбление произошло больше недели назад, — напомнил Колобков. — Деньги они давно перепрятали. Ничего, на допросе всё расскажут!

Он посмотрел на бесчувственных бандитов, которых мы свалили у стены.

— Вон туда мы ещё не заглядывали. — Я указал на большой сундук, стоящий в углу.

Сундук оказался запечатан заклятием, с ним пришлось повозиться.

— Деньги должны быть там, — обрадовался Ловчинский.

Но он не угадал — денег в сундуке не было. Зато в нём обнаружились защитные амулеты, боевые артефакты и ящичек, разбитый на ячейки. В ячейках лежали кубики малахириума.

Ловчинский присвистнул.

— Вот это улов!

Мы принялись извлекать из сундука и рассматривать амулеты. В большинстве своём — стандартные армейские, но попадались и такие, которые Колобков, повертев в пальцах и пожав плечами, откладывал в сторону.

— Цаплину отвезём, — сказал Ловчинский. — Пусть разбирается… Ох! Я ведь и забыл уже.

Он пошарил за пазухой и, издав победный возглас, вытащил сплюснутый газетный кулёк.

— Неужто семечки? — изумился Колобков. — Уцелели?

— Ага, они самые! Не лопнула бумага, надо же. — Довольный Ловчинский рассматривал кулёк.

— И у меня не лопнула.

Колобков с некоторым смущением вынул из-за пазухи свёрток из обёрточной бумаги.

— А это что? — удивился Ловчинский.

— Гвозди. Хорошие, пятидюймовые.

— На кой они тебе?

— Ну, надо было с чего-то разговор со знакомцем начать. Я и купил. А гвоздь — вещь в хозяйстве полезная, всегда пригодится. Откровенно говоря, господа — как начала вокруг нас сеть сжиматься, так я первым делом подумал, что сейчас, при моей-то удачливости, мне либо в живот, либо в грудь гвоздь вопьётся! Вот уж, думаю, дурная выйдет гибель, врагу не пожелаешь. Это что же, спрашивается, супруге моей и детишкам скажут: что папаша ваш помер, на гвоздь напоровшись? Но повезло, отвёл господь.

— Рано, стало быть, тебе помирать, — рассмеялся Ловчинский. — Подожди более героической смерти. На белом коне, впереди лихой атаки.

— Да ну тебя, Володя! Как ляпнешь чего, право слово. Я и верхом-то ездить не умею… Давайте лучше артефакты пересчитаем. Опись уж после будем составлять, как в управление вернёмся. Миша! Ты карандаш взял?

Я не ответил. Всё то время, что мои коллеги обсуждали семечки, гвозди и героическую смерть, я смотрел на артефакт, который держал в руках.

Ловчинский сказал, что это, вероятнее всего, аналог магической сети, накрывшей нас посреди пещеры. Володя разбирался в ловушках лучше всех в управлении, но таких, как эта, тоже прежде не видел.

Сеть ведь не просто сработала, когда мы в неё вляпались! Она находилась в другом коридоре — где никто, специально не заглядывая, разглядеть её не смог бы. То есть ловушка каким-то образом срабатывала на расстоянии, реагировала на появление в подземелье чужаков.

И функционировала эта сеть не так, как обычные. Она не просто опутывала жертву, а раздавливала насмерть! Если бы не Захребетник, мы все трое очень скоро превратились бы в подобие котлетного фарша… Бр-р-р. Я передёрнул плечами.

Тому, что сеть вдруг вспыхнула, мои коллеги не удивились. Ловчинский всё это время пытался справиться с ловушкой и решил, что в итоге старания увенчались успехом. Моя пробежка по потолку его и Колобкова впечатлила, но неудобных вопросов тоже не вызвала — я объяснил, что это особенности родовой магии, коллегам уже доводилось слышать о моих способностях во время допросов Розенкранца. А самого меня более всего занимало то, что я держал в руках.

Смертельное оружие было выполнено в форме детской вертушки, из тех, которые малыши заставляют крутиться, бегая по двору. Деревянная палочка с прикреплёнными к ней ярко раскрашенными лопастями. Ветер дует — лопасти крутятся. Очень похоже, что в основе срабатывания ловушки лежал именно этот принцип, она реагировала на колебания воздуха. Непонятно, правда, каким образом отличала своих от чужих, но в данном случае важно было не это.

Я вглядывался в плетение Глаголов на поверхности артефакта и всё более убеждался в том, что мне уже доводилось наблюдать подобное! Нефрит, извлечённый из колодца Хозяйки. Вот где я видел похожее плетение…

— Ты чего притих, Миша? — Ловчинский подтолкнул меня в бок. — Только не говори, что тоже карандаш не взял!

«Про Глаголы не проболтайся! — влез Захребетник. — Не нужно им об этом знать».

«Вот спасибо, предупредил, — огрызнулся я. — А то я уже собрался откровенничать».

— Взял, — кивнул я.

И вынул из кармана записную книжку с карандашом, закреплённым в специальной петле на переплёте. Я видел похожую у Кошкина и сразу решил обзавестись такой же, удобная штука.

Артефакты мы худо-бедно рассортировали, пересчитали и сложили обратно в сундук. Оглушённые бандиты, лежащие у стены, к тому времени начали подавать признаки жизни.

Мы, кряхтя и ругаясь, выволокли на поверхность сначала громоздкий сундук, а потом вывели из амбара арестованных, закованных в наручники. Оказавшись на свету, бандиты щурились от солнца и как-то мигом растеряли весь свой задор и удаль.

— Что, Сутулый? — усмехнулся Колобков, обращаясь к главарю. — Нашлись против тебя методы?

Главарь замотал головой.

— Я — Сутулый? Помилуйте, господа хорошие! Отродясь не сутулился, кого угодно спросите. — В доказательство он расправил плечи.

— Ишь ты. А ведь не врёт, — пробормотал Ловчинский. — Сутулый — колдун, а этот — так, мелкая шавка. Отбери у него амулеты, даже брехать не сможет. А Сутулый, видать, в другом месте укрывается. Адрес! — Он требовательно посмотрел на главаря.

Бандит сплюнул.

— Так я вам и сказал!

— Скажешь, — зловеще пообещал Колобков. — Часа не пройдёт — соловьём запоёшь. У нас в Коллегии и не таким языки развязывают.

«Ну да, ну да. Одному на днях развязали, — проворчал Захребетник. — До того ловко, что он не только язык, но и кишки наружу вывалил!»

«Ничего, — отмахнулся я. — Теперь Корш учёный. Сообразит, с какой стороны к ним подходить, чтобы кишки не вываливали. А я уж постараюсь где-нибудь поблизости оказаться. И если это и впрямь тот же колдун, чьё плетение было на нефрите из колодца, думаю, мне с Коршем надо серьёзно поговорить».

«Тебе надо…» — начал было Захребетник.

Но не договорил. Вместо этого он вдруг рявкнул вслух Колобкову и Ловчинскому:

— Ложись!

В тот же миг изумлённо закричал Колобков.

Было от чего: полы его мундира внезапно разлетелись в стороны — так, словно их дёрнул кто-то невидимый, вырывая с мясом пуговицы. А свёрток с гвоздями, приобретённый Колобковым у «знакомца», взмыл вверх и лопнул. Однако гвозди при этом не рассыпались. Они перевернулись остриями вниз, сбились в рой, и этот рой устремился к нам.

Плотное облако, образованное пятидюймовыми гвоздями, несущимися к тебе с такой скоростью, словно их выпустили из катапульты, — завораживающее зрелище. Колобков и Ловчинский ошарашенно смотрели на него, а я смотрел на новое действующее лицо, появившееся на сцене.

У стены амбара стоял бандит, убежавший от нас с Колобковым. Тот, которого мы успели записать в трусы и скинуть со счетов, — совершив тем самым непростительную ошибку.

Бандит вернулся. И он-то, в отличие от своих товарищей, которых Ловчинский презрительно окрестил шавками, был колдуном, теперь сомнений в этом не осталось.

Почему он не атаковал нас магическим ударом, понятно — подобраться так, чтобы мы его не увидели и вместе с тем бить, не причинив вреда подельникам, у него бы не получилось. И колдун выбрал иной путь.

Гвозди из свёртка Колобкова были нацелены на нас. Бандитов, при виде товарища попадавших на землю, они бы не задели, мишенью смертоносного роя были мы.

Я благодаря Захребетнику успел среагировать раньше, чем Колобков и Ловчинский. Купол, который я поставил, прикрыл нас всех троих, первая атака бандита-колдуна захлебнулась.

Он взревел от ярости. Крутанул в воздухе ладонью. Гвозди, наткнувшиеся на купол, снова собрались вместе. Смертоносный рой взмыл вверх — чтобы обрушиться на нас с новой силой. А я взвыл от боли — один из гвоздей воткнулся мне в ногу.

«Не удержал, — буркнул Захребетник, — много их. Ну, что поделать, не всегда тебе везти будет. Хотя это он сейчас зря. Разозлил меня. Ух, разозлил!»

Моя рука вытянулась вперёд. Ладонь изобразила круговое движение — издевательски повторяя то, что секунду назад продемонстрировал бандит. Смертоносный рой замер в волоске над нашими головами. И, закручиваясь на лету наподобие смерча, понёсся к бандиту.

— А… А-а-а!!!

Это было последнее, что негодяй успел сказать в своей жизни. Он даже купол поставить не успел — не ожидал такой стремительной атаки.

Добротные пятидюймовые гвозди, пронзив тело бандита насквозь, намертво пришпилили его к дощатой стене сарая.

Один гвоздь вонзился в глаз. Ещё один вошёл в шею. Рука колдуна так и застыла поднятой навеки — ладонь прибило к стене сразу двумя гвоздями.

Крик бандита смолк. Наступила тишина.

— Ну ты даёшь, Миша, — отмерев, пробормотал Ловчинский. — Бабочек, говоришь, любил собирать?.. — Он перевёл взгляд с колдуна на Колобкова. — Знаешь, Петя, а ты прав. Помереть приколоченным к амбару гвоздями — такая себе героическая смерть.

***

Пока Захребетник атаковал, боли я не чувствовал, он её как будто отключил. А как только всё закончилось, боль обрушилась с новой силой.

Гвоздь, воткнувшийся мне в ногу над коленом, Ловчинский выдернул и взялся перетягивать рану платком. Колобков побежал вызывать врача и полицию. А я спросил у Захребетника:

«Ну ты что, нарочно издеваешься? Ты же можешь сделать так, чтобы мне не было больно!»

«Могу, — безмятежно отозвался он. — Я и рану затянуть могу. Только как ты будешь объяснять коллегам свою стремительную регенерацию? Нет уж. В твоём возрасте иногда полезно повыздоравливать самостоятельно. Ничего жизненно важного не задето, от кровопотери не помрёшь. Езжай в больницу и лечись, как все нормальные люди».

Захребетник замолчал. Я, оскорблённый до глубины души, с ним тоже больше не разговаривал. Можно подумать, хоть раз просил меня лечить!

Дожидаясь врачей и полицию, мы с Ловчинским оживлённо обсуждали произошедшее. Посовещавшись, пришли к выводу, что напавший на нас бандит — колдун, быть может, не самый сильный, но хорошо заточенный на применение боевой магии. Работать он мог как с собственным ресурсом, так и с амулетами. Трое бандитов, вытащенных из подземелья, колдовской силы были лишены. Но, как мы поняли по их оговоркам, в подчинении у Сутулого находились и другие люди.

— Найдите его, — сказал я Ловчинскому, когда меня, уложив на носилки, тащили в карету скорой помощи.

— Да уж как-нибудь, — проворчал он. — Лечись, не волнуйся. Мы с Колобком, как с делами раскидаемся, навестить тебя придём.

***

Врача, который принял меня в больнице, я узнал. Невысокий, сухопарый, с седой бородкой клинышком.

— Сергей Сергеевич Воткин, — протянув мне руку, сказал врач. — Честно говоря, не ожидал, что мы с вами так скоро свидимся.

— Готов поклясться, что я к этому тоже не стремился. Очень приятно, Михаил Дмитриевич Скуратов.

— Да, я помню ваше имя. Но рассказывать о знакомстве…

Я кивнул:

— Буду делать вид, что впервые увидел вас здесь.

Врач осмотрел рану и подтвердил диагноз Захребетника: на первый взгляд, ничего опасного. Но пару дней всё же стоит побыть в больнице под наблюдением, может начаться сепсис. Мне обработали рану и напоили каким-то снадобьем, от которого я уснул.

***

Проснулся я только утром следующего дня.

Едва успел позавтракать, как в палату ворвался Зубов. Оказалось, что мои коллеги ещё вчера передали им с Ириной Харитоновной записку: Михаил Дмитриевич ранен, лежит в больнице. Но вчера Зубова ко мне не пустили, пришлось дожидаться утра.

Я убедил друга, что всё в порядке, им с Ириной Харитоновной не о чем беспокоиться. Меня очень скоро выпишут, долечиваться буду дома.

Уходя, Зубов столкнулся в дверях с Сержем. Тот вежливо поздоровался и сказал, что Ирина Харитоновна просила передать мне скорейшего выздоровления, а Зубову, если застанет его здесь, что он в спешке забыл погулять с Принцессой.

Зубов схватился за голову и убежал. Мы с Сержем рассмеялись.

— Нелегко твоему другу придётся без тебя, — заметил Серж.

— Ничего, справится. Да и я здесь надолго задерживаться не собираюсь. А ты уже у меня дома побывал?

— Ага. Спешил сообщить тебе новости. Помнишь, я говорил, что этого подлеца Кия будет судить Совет Равных?

— Помню, конечно.

— Ну, вот. Заседание состоялось. Роду Кия предписали восстановить гоночную трассу и компенсировать ущерб, нанесённый мне.

— А разве он успел нанести тебе ущерб? — удивился я.

— Конечно. Моральный.

— Ах, вот оно что…

— А как же. Кроме того, Кий навсегда исключён из родового наследования. После смерти главы рода всё перейдёт не Кию, а его младшему брату.

— Вот это, пожалуй, и впрямь тяжёлый удар, — усмехнулся я.

— О, ты даже не представляешь насколько! Ну и последнее: Кия лишили доступа к Истоку, колдовать ему запрещено. Пока — сроком на год, а дальше будет видно.

— Справедливо, — одобрил я. — А что Лопухины?

— Ничего. — Серж поджал губы. — Никто из Лопухиных на Совет не явился. Если бы я выдвинул обвинение, их бы заставили прийти, конечно. Но там, по сути, и приходить некому. Старому Лопухину под восемьдесят; ему, говорят, уже лет пять как память отшибло. Родной брат Феликса живёт за границей, двоюродные братья и дядья открестятся — знаю я эту породу… В общем, не пришли — ну и чёрт с ними, меньше пачкаться. С тобой-то что случилось?

Я вкратце рассказал.

— Ого! — изумился Серж. — Знаешь, а я ведь иной раз ловлю себя на мысли, что тебе завидую.

— Да ну, перестань. Прежде чем завидовать, подумай о том, что ты сейчас поедешь обедать и с барышнями любезничать, а меня на перевязку потащат.

— С барышнями, говоришь? — непонятно ухмыльнулся Серж.

Он вдруг привстал, разглядывая что-то в окне. Оно находилось за моей спиной, я ничего не видел.

— Что там?

Серж расплылся в улыбке.

— Скоро узнаешь. Всё, что могу сказать: с барышнями ты сегодня начнёшь любезничать раньше, чем я. Будь здоров, Миша! Поправляйся.

Серж пожал мне руку и ретировался так скоро, что больше я ни о чём не успел его спросить.