Глава 19 - Лучшее лекарство

Когда я сумел справиться с забинтованной ногой и приподняться на койке настолько, чтобы выглянуть в окно, ничего интересного там не увидел.

Окно выходило на въездную дорожку, обсаженную липами и ведущую к центральному входу больницы. По дорожке меланхолично шваркал метлой дворник. Возле урны дрались две вороны, вырывая друг у друга обрывок обёрточной бумаги.

Долго висеть на руках, вцепившись в спинку кровати, было неудобно, я с ворчанием опустился обратно. И в ту же секунду в дверь постучали.

— Не заперто, — проворчал я.

Дверь открылась.

— Михаил Дмитриевич!

Елизавета Фёдоровна, несомненно, бросилась бы ко мне, если бы немедленно вслед за ней в палату не вплыла неизбежная, как снег зимой, Агнесса Леопольдовна.

— Елизавета Фёдоровна, — я попытался изобразить поклон.

— Что вы, что вы, не вставайте! Как вы себя чувствуете?

Елизавета смотрела на меня с неподдельной тревогой. Спрашивать, откуда она узнала о моём ранении, необходимости не было: княжна держала в руке, помимо букета нарциссов, свёрнутую газету.

— Гораздо лучше, чем вы думаете, — улыбнулся я. — Ранение не опасное, меня очень скоро выпишут. Присаживайтесь, пожалуйста.

— Да, конечно… Ох, чуть не забыла. Это вам, — Елизавета протянула мне букет. — Я срезала их нынче утром.

— Благодарю вас. Право, не стоило.

— Да как же не стоило! Вы — настоящий герой, Михаил Дмитриевич! В газете написано, что вы не только обезвредили жестоких бандитов, но и спасли от неминуемой гибели своих товарищей.

— Газетчики преувеличивают. Мне просто повезло.

«Нет, ну не могу я это больше слушать, — возмутился Захребетник. — Ну кто так с девушками разговаривает?! Она, по-твоему, за болтовнёй сюда пришла?»

— Агнесса Леопольдовна! — Он, перехватив управление, повернулся к дуэнье. — Цветы надо поставить в воду, а то завянут.

— Э-э-э, — озадаченно сказала Агнесса Леопольдовна и принялась озираться.

— Не ищите. Единственная ваза, которая здесь присутствует, — ночная, — отрезал Захребетник. — Это не совсем то, что нужно для цветов. А то, что нужно, можно попросить у сестры-хозяйки. Для этого всего лишь надо выйти в коридор, пройти его до конца, повернуть направо, спуститься четыре пролёта по лестнице, во втором по счёту коридоре повернуть налево. Там будет сначала процедурный кабинет, потом бельевая кладовка, потом прачечная и дезинфекционная камера, а потом кабинет сестры-хозяйки.

— Э-э-э, — обалдело повторила дуэнья.

— Спасибо, миленькая Агнесса Леопольдовна, за то, что согласились помочь! Без воды цветы и впрямь очень быстро завянут.

Елизавета бросилась к надзирательнице и буквально вытолкала её за дверь.

«Барышня-то быстрее тебя соображает», — проворчал довольный Захребетник. И вернул мне управление.

— Я ужасно волновалась, — сказала Елизавета, садясь на стул рядом с моей постелью. — Мне ведь известно, каким безрассудно отважным вы можете быть! Я слышала, что Феликс Лопухин недавно погиб на дуэли. Какая-то тёмная история с участием молодого Трубецкого и вас в качестве секунданта…

— Всё, что я могу сказать: выкиньте эту историю из головы, — посоветовал я. — И Лопухина тоже. Его больше нет, а о мёртвых, сами знаете: либо хорошо, либо ничего.

Елизавета покачала головой.

— Я не скорблю о его смерти. Всё, что меня взволновало в этой истории, — ваша судьба. Трубецкой из богатого и знатного рода. Если сторонники Лопухина захотят мести, за Сержа есть кому заступиться. А вы…

— А я служу в Государевой Коллегии. — Я взял Елизавету за руки. — Поверьте, вам не о чем беспокоиться. Только вот на бал, где обещал вам быть, я, увы, не попаду. Он ведь уже в эту пятницу, верно?

— Верно. Не думала, что вы помните дату.

Елизавета потупила взор, но рук у меня не отнимала.

— Ну ещё бы не помнить, — вырвалось у меня. — Сегодня осталось бы четыре дня до нашей встречи! Но господь милостив, и мы с вами увиделись раньше.

— По такому скорбному поводу…

— Да какой же он скорбный? Я ведь не при смерти. Если бы я знал, что сумею приблизить нашу встречу, сам бы подставился под гвоздь.

— Гвоздь?! — изумилась Елизавета.

Я рассказал о колдуне и железном рое. Елизавета восхищённо слушала. А потом вдруг бросилась ко мне и поцеловала в щёку.

— Ой… — Она тут же смутилась и отпрянула.

Я удержал её за руки, притянул к себе.

— Михаил Дмитриевич… — пробормотала она.

Мы смотрели друг на друга.

Всё, что нас окружало, как будто исчезло. Больничная палата, нарциссы на столе, крики ворон за окном — всё растворилось. Остались только мы, глядящие друг другу в глаза.

Стук в дверь прозвучал как гром с ясного неба. А немедленно после этого дверь распахнулась и вошла сестра милосердия, везущая за собой металлический столик на колёсиках. Благо входила она спиной вперёд и увидеть, как мы поспешно отстранились, не успела.

— Доброго дня, ваше благородие! Порошки, укольчики, — доложила медсестра.

— А попозже нельзя? — попросил я.

Медсестра посмотрела сначала на меня, потом на покрасневшую Лизу. К чести этой достойной женщины, сориентировалась она быстро.

— Сдаётся мне, шприц я не захватила, — пробормотала медсестра. — Сбегаю принесу. Но через минуту вернусь! Сергей Сергеич не позволяет задерживать приём лекарств, отругают меня за это.

Медсестра вышла за дверь.

— В ближайшие три дня я, увы, не смогу вас навестить, — быстро сказала Лиза. — Мы скоро будем переезжать в загородную резиденцию, бабушка просила меня проследить, чтобы всё подготовили как следует. Тётушке она не доверяет.

«Тётушке» — это государыне. Не доверяет… Забавно. Хотя я, пожалуй, не удивлён.

— Долг есть долг, — кивнул я. — Через три дня меня здесь, скорее всего, уже не будет. Но вы можете навестить меня дома.

— Нет-нет, что вы, — Лиза покачала головой. — Это будет уже совершеннейшее нарушение приличий. В больницу мне и то едва удалось вырваться. Но мы ведь с вами что-нибудь придумаем?

— Непременно! — пообещал я. — Вы сказали, что переедете за город? Так, быть может, там?

— О, пожалуй, — обрадовалась Лиза. — В Царицыно у нас всегда бывает много гостей. Тётушка устраивает благотворительные вечера, спектакли в зелёном театре. Что-нибудь обязательно придумается!

— О чём это вы, Елизавета Фёдоровна?

Вместе с медсестрой в палату вернулась запыхавшаяся Агнесса Леопольдовна. Под мышкой она держала вазу из зелёного стекла.

— Что это вы собрались придумывать? — Дуэнья с подозрением уставилась на Лизу.

— Изобретаем новые способы шлифовки малахириума, — важно, со значением сказал я. — Те, что мы наблюдали на Урале, устарели. Когда я выпишусь, планирую ещё одну поездку на рудник и приглашаю Елизавету Фёдоровну присоединиться.

— Даже не вздумайте! — Агнесса Леопольдовна всплеснула руками. — Выбросьте этот бред из головы! Елизавета Фёдоровна никуда не поедет.

— А вы не шумите, сударыня, — вмешалась медсестра. — Здесь больница, шуметь не положено! А больному пора принимать лекарства. Посторонних прошу покинуть палату.

Пока она выпихивала Агнессу в коридор, мы с Лизой успели обменяться прощальными взглядами и пожатиями рук.

— Я вам напишу, — прошептала Лиза.

***

Через два дня меня выписали. Ещё через два дня я уже довольно ловко ходил, опираясь на костыль. А ещё через день я вышел во двор и, стоя возле автомобиля, прикидывал, сумею ли сесть за руль и доехать до управления.

Захребетник ускорять моё выздоровление по-прежнему отказывался, а домоседство оказалось штукой приятной, но быстро наскучившей.

Меня приходил навестить старичок генерал, прочитавшей в газете об аресте банды. Ирина Харитоновна пересказывала сплетни, которые слышала от соседей и кухарки. Зубов развлекал, как мог — притащил граммофон, пластинки и стопку французских романов, позаимствованных у товарищей. Но что происходит на службе, мне оставалось лишь догадываться.

Колобков с Ловчинским и Цаплиным, видимо, совсем зашиваются, иначе непременно зашли бы в гости. И от Корша тоже ни слуху ни духу…

— Даже не вздумайте, Михаил, — раздался вдруг за спиной знакомый голос.

Я обернулся и расплылся в улыбке.

— Здравствуйте, Иван Карлович! А я только что вас вспоминал. О чём это вы?

— Вот об этом, — Корш, подойдя, постучал тростью по колесу автомобиля. — Ты, поди, уже на службу собрался?

— Н-ну…

Корш помотал головой.

— Никаких «ну»! Долечивайся. Я говорил с Сергеем Сергеевичем. И раньше чем через две недели видеть тебя не желаю, так и знай. А чтобы ты тут не закис в собственном соку, решил вот навестить. Позволишь?

— Конечно, Иван Карлович, всегда рад.

Дома мы устроились в гостиной. Ирина Харитоновна подала чай, Принцесса легла у моих ног.

— Тянуть не буду, Миша, — отпив чая, сказал Корш. — С тех пор как вы арестовали банду, из хороших новостей у нас — только та, что банда арестована. Но всё эти люди, к сожалению, мелкие сошки. Обычная бандитская шпана, грабили банки под прикрытием колдунов. Наводки колдуны получали от Сутулого, вместе с обычным и магическим оружием. Ему же переправляли добычу, выделив бандитам их долю. Ни один из тех людей, кого вы арестовали, Сутулого в глаза не видел и указать его местонахождение не может. С Сутулым общались только колдуны. А колдуны… — Корш развёл руками.

— Один погиб во время допроса, другого я убил, — мрачно сказал я. — Ч-чёрт, если бы знал…

Корш покачал головой.

— Даже если бы удалось его арестовать — боюсь, этого колдуна ждала участь первого. Бандиты о Сутулом знают немного, в магии смыслят ещё меньше, но всё же некоторый портрет по их рассказам удалось составить. Сутулый, несомненно, колдун высшего порядка, сильный и опытный. Насколько я понимаю, занят он в основном тем, что вербует магов помельче и натаскивает их на свои задачи. И ограбления банков — лишь одна из этих задач.

— То есть вы хотите сказать… — Я нахмурился.

— Да, Миша, — кивнул Корш. — Ты всё понял верно. Ограбления — не цель, а средство.

— Сутулый таким образом добывал деньги? Для своих… как вы сказали, задач?

— Именно. — Корш вздохнул. — Найденные артефакты изучает Цаплин, обещает вытащить из них всё, что сможет. А Сутулого мы объявили во всероссийский розыск, но результатов пока — сам понимаешь. У нас ведь даже словесного портрета нет. Хотя если бы и был — для колдуна такого уровня изменить внешность…

Он махнул рукой.

— Но, Иван Карлович, — медленно, тщательно подбирая слова, заговорил я. — Если нам ясно, что ограбления банков для Сутулого — всего лишь средство, то, вероятно, стоит задуматься о его задачах? Попробовать выйти на него, угадав цель?

— Безусловно. — Корш серьёзно посмотрел на меня. — И, смею тебя заверить, об этой цели думают на очень высоком уровне. Я бы сказал, самом высоком из всех возможных.

— Ясно, — пробормотал я.

— Это хорошо, — кивнул Корш. — Я, собственно, для того и пришёл — чтобы внести полную ясность. Буду искренен: мне по душе твоя горячность и жажда справедливости. Я высоко ценю твоё желание покончить с гнилью, которую распространяет Сутулый, раз и навсегда. Но поверь, Миша — сейчас не тот момент, когда мы можем позволить себе вмешиваться. Если полезем в это, можем наломать таких дров, что самый лес повалим. У нас в руках случайно оказалась единственная ниточка. Весь клубок мы не видим и, бог даст, не увидим никогда. В истории с Сутулым замешано слишком много такого, что не позволено обсуждать даже намёками. Даже наедине. Даже таким всецело преданным государю людям, как мы с тобой. Я понятно излагаю?

Я вздохнул.

— Да.

— Очень хорошо, не сомневался в тебе. Сутулого мы, разумеется, будем искать и сделаем всё, чтобы найти как можно скорее. Но запомни, Миша: в рамках проводимого расследования это единственная задача нашего ведомства. Пообещай мне, что не будешь пытаться самостоятельно раскопать что-то ещё! По этой части, как я успел убедиться, ты большой мастак, и в прочих случаях подобную инициативность я поощряю. Но в том, что касается Сутулого… — Корш покачал головой. — Я уже говорил, что в отношении тебя у меня большие планы. И не хотелось бы в один прекрасный день опознавать тебя по перстню на пальце — единственному уцелевшему, что мы найдём в кровавой каше или горстке пепла. — Корш выразительно взглянул на государев перстень. И уже другим тоном, жёстко и непререкаемо сказал: — Ну же? Я жду.

— Обещаю, — неохотно проговорил я.

— Вот и славно, — кивнул Корш. — Я тебе верю. Отдыхай, лечись. К работе вернёшься не раньше чем через две недели… Ну-с! И где тут булочки с корицей, которые ты так нахваливал?

Больше мы о делах не говорили. Через полчаса Корш попрощался и ушёл.

***

«Что скажешь?» — проводив Корша, спросил я у Захребетника.

«Что Корш к тебе всерьёз привязался. Относится уже не как к перспективному подчинённому, а скорее как к сыну. И прекрасно понимает, чего от тебя можно ожидать, потому и всполошился. Это хорошо. Начальник, признающий заслуги подчинённого, дорогого стоит».

«Да я не о Корше! Я о Сутулом».

«А что — Сутулый? — Захребетник зевнул. — Сказали тебе, розыск объявлен. Как поймают, государю отдадут».

«А если не поймают?»

«Ну, значит, не отдадут. На нет и суда нет».

«Слушай, хватит уже! Ты-то ведь понимаешь, что Сутулый совершенно точно связан с нефритом из колодца Хозяйки! Что это может быть злодейство такого масштаба, что…»

«Я, Миша, понимаю ровно то же, что и Корш, — оборвал меня Захребетник. — Сейчас, — слово «сейчас» он выделил голосом, — тебе в это лезть не нужно! Начальство тебе что велело? Отдыхать. Стало быть, сиди себе ровно на одном месте и отдыхай».

«Ах, вот оно что, — догадался я. — То есть ты с Коршем заодно? Потому и ногу мне лечить не хочешь? Специально, чтобы я ни во что не вмешивался?»

«С чего это ты взял? — ненатурально возмутился Захребетник. — У тебя нога заживает не со скоростью звука — а я виноват?»

«Ладно, хорош уже. Ясно всё с вами — и с тобой, и с Коршем».

Я проковылял к креслу у камина, плюхнулся в него и сердито развернул журнал, принесённый вчера Зубовым.

— Миша? — На лестнице, ведущей на второй этаж, показался сам Зубов, взлохмаченный и в халате. — Ты уже позавтракал?

— Обедать собираюсь, — проворчал я. — И тебе доброе утро.

— Угу.

Зубов спустился в гостиную и занял соседнее кресло. Выглядел он непривычно растерянным. Да ещё и молчал.

— Григорий, — выждав минуту, окликнул я, — у тебя всё в порядке?

Зубов озадаченно почесал в затылке.

— Это как посмотреть. С одной стороны, вроде бы да. С другой — непонятно, что теперь делать. — Он задумчиво посмотрел на меня. — А, Миша?

— Для начала — рассказать, что случилось, — посоветовал я.

И, отбросив журнал, приготовился слушать.