Глава 20 - Родительская неожиданность
— Не помню, говорил я тебе или нет, — начал Зубов. — Есть у нас, то есть у папаши моего, сосед по фамилии Мячиков.
— Не говорил. Ты о своём отце вообще мало рассказывал. Я даже не знаю, где он живёт.
Зубов смутился.
— В родовом имении, в Калужской губернии. Не то чтобы далеко, но особо и не наездишься. А письма писать — сам знаешь, какой я любитель. И папаша мой по этой части не сказать что многим лучше меня.
«Да не может быть, — гоготнул Захребетник. — Наверное, родственники!»
— Пока матушка жива была, писала письма, — продолжил Зубов. — Но её уже десять лет как схоронили. С тех пор только экономка наша Федора Степановна открытки мне шлёт, на Рождество да на Пасху. А Ирина Харитоновна ей отвечает. Да и, право слово, о чём в этих письмах писать? Все живы-здоровы, ну и слава тебе господи.
— И то верно, — поддакнул я. — Так что сосед?
— Какой сосед?
— Ну, ты начал с того, что у папаши есть сосед по фамилии Мячиков.
— Ну да, — вспомнил Зубов, — я же и говорю! Встретил его вчера в пивной на Коровьем валу. Ох, и хорошая пивная, доложу тебе! Недавно открыли.
— Верю, — перебил я. — И что же Мячиков?
Когда Зубов принимался рассказывать длинную историю, важно было не давать ему сбиться с мысли, иначе до сути доберётся к вечеру.
— Мячиков сказал, что будет рад видеть меня на свадьбе, — убито сказал Зубов. — Папаша мой на старости лет жениться решил, представляешь? А я — ни сном ни духом! Когда в последний раз в имение приезжал, там не то что невест — никаких особ женского пола, кроме Федоры Степановны, не было.
— А Федора Степановна не женщина, что ли?
— Н-ну… — Над этим вопросом Зубов глубоко задумался. — Ежели натурой, то женщина, конечно, да только она постарше отца, ещё деду прислуживала. И глухая к тому же. Чтобы услышала, ей надо в самое ухо орать.
— Согласен, Федору Степановну из списка невест исключаем. А других кандидаток, ты говоришь, не было?
— Да в том и суть, что я даже представления не имею! А Мячиков о свадьбе говорит как о деле решённом. Вообрази мою вчерашнюю ситуацию? Благо, хоть напоил Мячикова быстро, он с цыганами плясать пошёл. А я вот теперь не знаю, что и делать. То ли телеграмму поздравительную папаше отправлять, то ли обидеться, что он мне ничего не сказал.
— Простите, что вмешиваюсь, Григорий Николаевич, — раздался вдруг голос Ирины Харитоновны. Она стояла на пороге гостиной с кофейником в руках. — Но если бы вы спросили совета у меня, я бы сказала: поезжайте в Архарово немедленно! Какие ещё телеграммы? Какие обиды? Помилуйте! После смерти Вареньки вы единственный родной человек Николая Теодоровича. Как же вы можете не принимать участия в его судьбе? Будь ваша драгоценная матушка жива, она бы не одобрила такого поступка.
Ирина Харитоновна перевела взгляд на портрет хрупкой зеленоглазой блондинки, висящий над камином. Варвара Кирилловна, матушка Зубова, была близкой подругой Ирины Харитоновны. Судя по портрету, Зубову достались от матушки только глаза. Рыжиной и статью он пошёл в папашу.
Я подумал, что будь покойная матушка Зубова жива, прежде всего она бы не одобрила появление у Николая Теодоровича новой жены. Но своё мнение я благоразумно оставил при себе и присоединился к Ирине Харитоновне.
— Я согласен, Гриша. Езжай в поместье, а там уж видно будет.
— А служба как же? — пробормотал Зубов.
Отправляться к отцу ему, кажется, не особенно хотелось.
— Отпуск возьмёшь. Заодно и отдохнёшь, свежим воздухом подышишь. Лето на носу, погоды стоят изумительные.
— Именно! — воскликнула Ирина Харитоновна. — И вы, Михаил Дмитриевич, тоже поезжайте.
— Я? — удивился я. — Зачем?
— Да как же зачем? — Ирина Харитоновна всплеснула руками. — Вы после ранения, вам необходимо поправить здоровье. Будете гулять по окрестностям, пить парное молоко и набираться сил. Мне доводилось бывать в Архарово, места там чудесные.
Зубов воспрянул и расцвёл радостной улыбкой.
— Браво, Ирина Харитоновна! Решено, Миша, ты едешь со мной.
***
Зубов нечасто втемяшивал что-то себе в голову, но если уж втемяшивал, то проявлял чудеса настойчивости. Я быстро понял, что шансов не поехать в Архарово у меня нет.
Разумеется, Принцесса тоже ехала с нами: Зубов объявил, что отправится с ней в лес охотиться на волков. Он никогда не видел волкодава за работой, зрелище, должно быть, прелюбопытное. Принцесса раздулась от гордости. А я сказал, что коль уж еду в деревню, то возьму с собой детей, Луку и Леночку. Учёба уже заканчивается, вряд ли в кадетском корпусе или пансионе кто-то будет возражать.
После этого Зубов отправился в полк договариваться об отпуске. Ирина Харитоновна пошла наставлять кухарку, что нам приготовить в дорогу. А я, опираясь на костыль, поковылял к автомобилю. Мне нужно было забрать детей, и я решил, что в автомобиль сесть проще, чем карабкаться в пролётку извозчика.
Ну… С грехом пополам за рулём я устроился. Костыль приспособил на сиденье рядом. Завёл машину и выехал со двора. Растревоженная нога заныла, но я решил не обращать на это внимания.
«Да ну тебя, — вздохнул Захребетник. — Утомил, ей-богу!»
И в ту же секунду боль начала убывать. Совсем она не исчезла, но мне стало намного легче.
«Ага, — усмехнулся я. — И почему, интересно, мне кажется, что если бы я сейчас поехал не за детьми, а на службу, божественного исцеления не случилось бы?»
«А его и не случилось, — огрызнулся Захребетник. — Я просто боль убавил. Надоело слушать, как ты стонешь».
***
Тому, чтобы Луке и Леночке позволили уехать со мной в деревню, препятствий не возникло. Более того: моя фигура, опирающаяся на костыль, неожиданно вызвала широкий резонанс. В кадетском корпусе, куда я ухитрился нагрянуть в обеденное время, к окнам прильнули все мальчишки: от самых маленьких, едва достающих до подоконников, до старшекурсников, курящих в окно уборной.
Глаза Луки, который на виду у всех садился в мой автомобиль, сияли таким восторгом и гордостью, что даже неловко стало.
— Это мой опекун Михаил Дмитриевич Скуратов! —звонким голосом объявил Лука дежурным кадетам, стоящим навытяжку у дверей корпуса. — Он служит в Государевой Коллегии. Получил ранение при выполнении служебного долга!
Малышка Леночка таких сложных слов не знала, но и она моему появлению обрадовалась от души. Мне с трудом удалось отбиться от хлопотливых дам, охающих вокруг меня и пытающихся усадить в более удобное кресло.
Домой мы, со всеми сборами вещей и подписанием необходимых документов, прибыли уже к ужину. После ужина дети принялись играть с Принцессой, а я поднялся к себе, сел за стол и написал несколько писем.
Коршу: о том, что, следуя его указанию отдыхать и набираться сил, отбываю в имение к Зубову. В случае чего найти меня можно будет по такому-то адресу. И Сержу: о том, что на некоторое время уезжаю из Москвы.
«Ты сам знаешь, кто навещал меня в больнице, — закончил письмо Трубецкому я. — И, полагаю, догадываешься, отчего я не могу обратиться к этому адресату напрямую. Но в твоих дипломатических талантах я не сомневаюсь. Буду премного благодарен, если ты передашь Е. Ф. записку от меня».
Упомянутую записку я сочинял дольше всего. Захребетник фыркал, закатывал глаза и предлагал списать текст с какого-нибудь французского романа.
В конце концов, изведя четыре листа бумаги, письмо Елизавете Фёдоровне я закончил. Вложил его в конверт, запечатал и присоединил к письму, предназначенному Сержу.
Когда я спустился в гостиную, Ирина Харитоновна прошептала, что дети уже спят, она уложила их в кабинете покойного супруга. Я благодарно кивнул. Попросил отправить письма и пошёл собирать вещи.
***
Выехать мы договорились пораньше, чтобы не стоять в пробках с телегами и конными экипажами. Так что золотой петух разбудил меня ещё затемно. Я думал, что дольше всего придётся будить детей, но ошибся. Дольше всего мы будили Зубова.
Он, как оказалось, накануне отмечал с товарищами отпуск, отъезд, предстоящую свадьбу папеньки и бог знает что ещё. Домой, соответственно, явился под утро и ко времени, когда я проснулся, видел только первый сон.
На стук в дверь он ответил громогласным храпом.
— Гриша, подъём!
Из-за двери Зубов рыкнул басом:
— Хр-р-р-р…
Я дёрнул ручку двери. Он ещё и закрылся, зараза!
— Так вы его не разбудите, Михаил Дмитриевич, — рядом появилась Ирина Харитоновна и вздохнула. — До обеда его не достучишься, даже если у нас пожар начнётся.
Она хитро улыбнулась, вытащила ключ и протянула мне. Щелчок замка я не услышал за богатырским гусарским храпом. Зубов лежал на спине, раскинувшись морской звездой, и выводил рулады не хуже государева академического оркестра.
— Гриша! Просыпайся!
Я принялся его трясти, но Зубов плотнее закутался в одеяло и отвернулся к стенке.
— Водой надо побрызгать, — посоветовала Ирина Харитоновна, — самое верное средство.
Я взял со стола графин и попытался воспользоваться этим методом. Но Зубов был тёртым калачом и натянул одеяло на голову. Правда, ноги у него тут же вылезли наружу, и он стал их поджимать, глухо ворча и дёргая пятками.
— Боюсь, Михаил Дмитриевич, придётся вам ехать в обед, — покачала головой квартирная хозяйка.
— Это мы ещё посмотрим. Гриша! Подъём! Враги рядом! Они твой коньяк коллекционный хотят выпить!
Ещё минут десять я пытался докричаться до Зубова. Но увы, никакого эффекта не добился. Вдобавок, гусар впился в одеяло, и я не смог стянуть его даже на вершок.
«Я знаю, что надо делать, — вылез Захребетник. — Дай-ка мне управление».
Он сходил в мою комнату и принёс золотого петуха. Шепнул ему что-то на ухо, и птиц дёрнул гребнем, сердито глядя на гусара.
От внезапного крика птицы я сам чуть не подпрыгнул на месте. Вместо уже привычного кукареканья птиц издавал звук полковой трубы, играющей побудку.
И это возымело самый неожиданный эффект. Зубов буквально выпрыгнул из-под одеяла, вскочил на ноги и судорожно стал одеваться. Он успел натянуть только штаны, когда увидел меня и Ирину Харитоновну.
— Эээ… — он удивлённо моргнул. — Что случилось?
— Мы ехать договаривались, ты забыл? Мы только тебя и ждём.
— Да?! В самом деле, что-то такое было. Фух, а то я напугался. Кошмар приснился, что я корнетом только в полк на службу прибыл и подъём играют.
— Одевайся, — я усмехнулся. — Завтракаем и едем.
Ехать было решено на автомобиле. Зубов, судя по горящим глазам, уже заранее предвкушал, какой фурор произведёт в родном поместье.
Чемоданы мы привязали к багажной полке. Зубов уселся спереди рядом со мной, держа между колен саблю и мой костыль. Дети разместились сзади, между ними села Принцесса и в обычной своей манере просунула голову вперёд. Ирина Харитоновна перекрестила нас на дорожку, и мы покатились навстречу провинциальным приключениям.
***
По Москве мы ехали триумфально. Городовые и извозчики улыбались, мальчишки на тротуарах свистели, я посигналил знакомому с гонок, а он ответил — вызвав у детей приступ бурного восторга.
Но когда мы выехали за город, внезапно оказалось, что мостовая закончилась. А Калужский тракт был неширок, к тому же испещрён ямами, машина подпрыгивала на ухабах. Для того чтобы разъезжаться с попадающимися навстречу каретами и крестьянскими телегами, мне приходилось снижать скорость.
Обедали мы в чистом поле. Расстелили на траве салфетки и достали дорожный погребец, принадлежавший когда-то супругу Ирины Харитоновны, — изящный сундучок, обтянутый кожей и обитый по углам латунью.
Из сундучка мы извлекли завёрнутые в промасленную бумагу пирожки с мясом и капустой, паштет из гусиной печёнки, варёные яйца, жареные куриные ножки, свежие огурцы и яблоки. В отдельную корзину были уложены бутылки с лимонадом для детей и пивом для нас с Зубовым. Принцессу Ирина Харитоновна тоже не обделила: для неё был приготовлен свёрток с косточками и обрезками мяса.
После обеда счастливые дети и Принцесса носились по лугу, Зубов закурил трубку, а я наблюдал за ними и думал, что для полного, безграничного счастья мне не хватает присутствия рядом одного-единственного человека. Надеюсь, Ирина Харитоновна не забудет отправить письма, а Серж — передать записку.
Ночевали мы на постоялом дворе, там же поужинали и на другое утро позавтракали.
Когда выезжали, солнце светило вовсю. Но через час задул ветер, набежали тучи и скоро полил дождь. Я поднял в автомобиле крышу. Скорость пришлось снизить ещё больше — дорога за стеной дождя плохо просматривалась, да к тому же стала ухабистее, чем в начале. Для того чтобы вытаскивать машину из луж, когда она начинала буксовать, требовалось подключать магию.
Захребетник помогать мне вести автомобиль не рвался — это ему, в отличие от гонок, было неинтересно. Приходилось управляться самому. Зубов, в начале пути болтавший без умолку, как-то подозрительно притих.
— А скажи, дружище Григорий, — перевалив через очередную канаву, позвал я. — Только правду скажи. Дорога ведь — чем дальше, тем хуже?
— Да кто её знает, — уклончиво отозвался Зубов. — Я тут больше года не был. Может, и лучше стала.
— С чего бы это?
— Да калужский губернатор крест на пузе клал — обещал тракт в порядок привести. Вдруг привёл? Пока ещё мы с тобой по Московской губернии едем, но скоро Калужская начнётся. И уж там как дадим жару!
«Ну, если губернатор обещал, значит, сделал, — загоготал Захребетник. — Где же это видано, чтобы губернаторы врали?»
Автомобиль снова подпрыгнул на кочке. Да так, что дети и Принцесса на заднем сиденье попадали друг на друга, а Зубов с размаху треснулся подбородком о костыль. Я выкрутил руль, пытаясь объехать следующую кочку, и машина тут же соскользнула колесом в яму. Выбирался я снова с помощью магии, глина из-под буксующего колеса так и летела.
— А вот и Калужская губерния началась, — потирая ушибленную челюсть, мрачно сказал Зубов.
— Да уж, я так и понял. Губернатор обещал дорогу починить, говоришь?
— Обещал, с-с-с… собака! — Зубов вовремя вспомнил, что с нами дети. — Ух, попадётся он мне! Я ему все обещания припомню.
— И сколько нам ещё ехать?
— Да не так чтобы много…
— Гриша! Я не спрашиваю, много или мало. Я спрашиваю — сколько?
— Ну… Вёрст, может, пятьдесят. Не больше.
— Сколько?! — ахнул я. — А предупредить ты не мог, что тут такая паршивая дорога? Мы бы тогда на поезде поехали.
— Да откуда же я знал? Это она год назад была паршивая.
— И ты всерьёз думал, что за год что-то изменилось?
«Он думал, как круто будет выглядеть, когда въедет в ворота имения на твоём автомобиле, — ухмыльнулся Захребетник. — Миша, ну вот чё ты начинаешь? Первый день, что ли, с Зубовым знаком?»
«Не первый, — вздохнул я. — И думать за двоих уже привык. Но ведь сейчас-то мы к нему в гости едем! Хотя я уже начинаю сомневаться, что доедем. По такой дороге автомобиль скоро на части разваливаться начнёт, несмотря на защиту».
Словно в подтверждение моих слов правые колёса автомобиля соскользнули в колею, и он противно заскрежетал дном по мокрой каменистой глине.
— Всё, — категорически объявил я. — Машину мне жалко! Если с ней в этой тмутаракани не дай бог что-то случится, механиков я днём с огнём не найду. Какой тут ближайший населённый пункт?
Зубов почесал в затылке.
— Версты через три деревня должна быть. Кажется…
— Отлично, вот там машину и оставим.
— А добираться как?
— Попросим, чтобы до железнодорожной станции довезли, а там карету наймём. Или на телеге доедем.
— Шутишь? — надулся Зубов.
— Ни капельки. На автомобиле мы по такой дороге рискуем вообще не добраться.
— Да нормальная дорога! Вон, смотри, даже мостик устроили!
Зубов указал на доски, лежащие на дороге впереди. Их, видимо, перекинули через особо выдающуюся канаву — такую, что не объехать и не переехать.
— Вижу, — проворчал я. — Понятное дело — доски перекинуть проще, чем дорогу чинить.
— А они не сломаются? — заинтересовался Лука, вцепившийся в моё кресло сзади.
— Не должны! — обнадёжил Зубов.
Я скептически покачал головой. Но, справедливости ради, выглядели доски крепкими. Я въехал на мостки.
— Ну вот, видишь! — сказал Луке Зубов. — А ты боялся, что сломаются.
И тут же, будто услышав команду, доски переломились — все сразу и ровно посредине. Автомобиль рухнул в яму.