Глава 21 - Дураки и дороги

Я упал грудью на руль. Зубов упёрся руками в лобовое стекло. Дети завизжали, Принцесса залаяла.

— А ну, тихо! — прикрикнул я. — Все целы?

Я попробовал оглянуться. Увидел, что Лука лежит на спинке моего кресла.

— Целы, — отозвался он.

— А чего кричите?

— Страшно, — заявила Леночка.

— Да чего же теперь бояться? Мы уже упали, дальше падать некуда.

Я выглянул наружу. Автомобиль воткнулся носом в жидкую грязь. Передние колёса увязли полностью, радиатор наверняка залило.

Да чтоб тебя! Благо хоть вытащить не проблема. С тех пор как я впервые делал это на Урале, прошло немало времени, сил у меня прибавилось.

— О-ох, барин, — донеслось вдруг до меня. — Ох, беда-то какая!

Я поднял голову. На другой стороне канавы стоял крестьянин — босой, в холщовой рубахе и закатанных по колено штанах. Он, уперев руки в бока, разглядывал нас и горестно качал головой.

— Ты на лошади? — спросил Зубов.

— Ага. Две лошадки у меня.

— Вытащишь нас?

— Можно попробовать. — Крестьянин почесал в затылке. — Да только лошадок жалко. У вас эвон какая автомобиля здоровая! Тяжелючая, поди.

— Рубль за подмогу, — сказал Зубов.

— Шутите, барин? — фыркнул мужик. — За два червонца — так и быть, попробую вытащить.

— Да ты рехнулся, что ли? — возмутился Зубов. — За два червонца обеих твоих лошадей купить можно! И тебя самого на сдачу.

Мужик насупился.

— Это как вам угодно, барин, воля ваша. А только моя цена — два червонца, за меньше связываться не стану. Уйду вот сейчас, и выбирайтесь сами как хотите.

— Да я тебя…

Зубов открыл дверь, собираясь шагнуть за порог.

— Сиди! — Я ухватил его за рукав. — И дверь закрой.

— Но…

— Закрой, говорю.

Гружёная машина с пассажирами была тяжелее кареты, в которой я когда-то ехал с рудника, но и я времени зря не терял. Нужное заклинание сплёл идеально.

На глазах изумлённого крестьянина автомобиль сначала вытащил утонувший в грязи нос, а затем, громко чавкнув, поднялся над ямой. Перелетел её и встал на дорогу.

Дети зааплодировали от восторга. Мужик перекрестился.

Лошади, о которых он говорил, топтались чуть поодаль. Они были запряжены в телегу, где я заметил лопату и моток крепкой верёвки.

— Ах, вот оно что, — усмехнулся я. — То-то, думаю, доски как-то больно уж легко переломились! И ты тут как тут. А кроме тебя — поди дождись кого-нибудь в такую погоду. Либо плати, либо в грязи сиди, верно?.. Давно дань собираешь?

Мужик, осознав, что я всё понял, побледнел, развернулся и бросился бежать.

— Стоять! — гаркнул Зубов.

Он выскочил из машины, собираясь преследовать мерзавца. Но Принцесса оказалась проворнее. Команду «Стоять!» она знала хорошо.

В несколько прыжков псина догнала мужика и повалила в грязь. Встала лапами ему на грудь и торжествующе залаяла.

— Ай! Ой! — донёслись до нас заполошные вопли. — Уберите! Она мне голову откусит!

— Обязательно откусит, — пообещал, подойдя, я. — С такими, как ты, иначе нельзя. Яму сам выкопал?

— Нет, барин! Богом клянусь, не я! Она тут давно, проклятущая. Ещё по осени колёсами раздолбали, а сейчас, как снег сошёл, вовсе развезло.

— А лопата тебе на что?

— Ну, это… — Мужик отвернулся. — Я её, того… Подправил. Самую малость — считай, и не трогал вовсе

— А давай-ка я тебе башку подправлю, — предложил подошедший Зубов, кладя ладонь на рукоять сабли. — Самую малость, только уши отрублю! Будешь знать, как деньги у людей вымогать.

Мужик затрясся.

— Помилуйте, ваше благородие! Я — Христом богом! Я — никогда больше! Да и то сказать, у меня хоть цена божеская. А на Киевском тракте, бают, мужики меньше четвертного не берут.

Захребетник загоготал.

«Ай, молодцы! Бизнес-то на поток поставлен. Интересно, когда здесь в последний раз губернатор проезжал? Вот бы порадовался!»

— Четвертной?! — взъярился Зубов.

Принцесса оглушительно залаяла.

— Не губите, барин! — взмолился мужик. — Не хотел я! Кабы знал, что мага встречу, из дома вовсе бы не выходил.

— А кабы вместо меня обычный проезжий оказался, ты бы с него два червонца слупил и в ус не дул, — уточнил я.

Мужик со страху начал подвывать.

— Ладно, — решил я. — Пуся, отпусти его.

Принцесса недовольно заворчала, но лапы убрала. Мужик принялся осторожно подниматься из грязи — перемазанный так, что, кажется, ни одной сухой нитки не осталось.

— Бери лопату, — приказал я, — и закапывай яму. Вздумаешь опять бежать — влеплю магией так, что хоронить нечего будет.

***

Добравшись до ближайшей деревни, вымогателя я сдал деревенскому старосте. Судя по взгляду, которым этот дюжий мужик одарил односельчанина, и как выразительно погладил рукоять кнута, я понял, что с пенитенциарным процессом тут управятся и без меня.

В имение Зубова, Архарово, мы прибыли уже за полночь.

Прибытие вызвало переполох.

Разбуженный лакей, пожилой дядька с длинными старомодными бакенбардами, побежал будить барина. Пришла рослая, грузная старуха, кутающаяся в пуховый платок, — та самая экономка Федора Степановна.

— Григорий Николаевич! — пробасила она. — Вот уж не ждали! Вот уж радость-то какая!

Слышала Федора Степановна и впрямь так себе, но распоряжения отдавала уверенно.

Наши вещи отнесли в дом. Сообщению Зубова о том, что я — его лучший друг, Федора Степановна не удивилась. Зубов, как я понял, в родных краях в одиночестве не появлялся, всегда привозил гостей. Лука и Леночка, которых Зубов представил как моих «отпрысков», экономку несколько озадачили, но задавать вопросы женщина не стала. Спящих детей уложили в кровати, а нас с Зубовым пригласили в столовую, перекусить на скорую руку чем бог послал.

Я ожидал, что в столовой появится зубовский папенька — всё-таки событие нерядовое, единственный сын приехал, — но в этот вечер Зубова-старшего мы не увидели. Вернувшийся лакей с некоторым смущением доложил, что барин изволят почивать и будить его не велено.

— Кто же это его будить не велел? — мрачно осведомился Зубов.

Лакей развёл руками.

— Дак, известно. Барыня не велели, Римма Романовна.

— Угу, — обронил Зубов. — Барыня, значит.

Лакей потупился.

— Ладно, иди, — махнул рукой Григорий. — Утром будем разбираться, что там за Романовна.

***

Разбудила меня Принцесса. Боднув головой дверь, она вломилась в комнату, подошла к моей постели и ухватила зубами одеяло.

— Отдай! — толком ещё не проснувшись, возмутился я и вцепился в одеяло с другого конца.

Принцесса замотала головой. Я вцепился крепче.

Из-за двери раздался детский смех — в комнату заглядывали Лука и Леночка.

— Михаил Дмитриевич, вы проснулись?

— Теперь уже да, — проворчал я, отобрав одеяло у Принцессы. — А вы как? Выспались? Да заходите, чего в дверях мнётесь!

Дети зашли и доложили, что они проснулись, что старая тётенька с громким голосом напоила их молоком и сказала, что скоро будем завтракать.

— А ещё у нас в комнате звенит, — добавил Лука.

— Чего? — удивился я.

— Звон стоит. — Лука поморщился. — Противный, мы из-за него проснулись! Спросили у тётеньки, что это, а она только рукой махнула. Мы в коридор выглянули, Принцессу увидели и попросили, чтобы она вас нашла.

— Вот что, — решил я. — Давайте-ка называйте меня на «ты». Так нам всем проще будет. А что за звон, сейчас разберёмся.

Я надел халат, взял костыль и вышел в коридор. И тоже различил странно звенящий, чуть слышный звук.

— У нас в комнате громче, — сказал Лука.

Он взял меня за рукав и повёл по коридору.

За дверью рядом с моей комнатой знакомо храпел Зубов. Детей разместили в комнате, которая находилась справа от зубовской. И чем дальше мы шли, тем громче становился звон.

«Из самых дальних комнат идёт», — определил Захребетник.

«Да я уже понял. Что это?»

«Представления не имею. Но руки тому, кто это делает, оторвал бы. Хуже соседского перфоратора».

Мы с детьми и Принцессой остановились в самом конце коридора. Звук доносился из-за этих дверей — отвратительно однотонный, то усиливающийся, то ослабевающий.

Я поднял руку, собираясь постучать.

— Стойте! Стойте! — долетело вдруг до нас.

К нам спешил вчерашний лакей с бакенбардами. В руках он держал большой кувшин для умывания.

— Туда сейчас нельзя, ваше благородие! — Подойдя ближе, лакей понизил голос.

— Почему нельзя? Что это за комната?

— Это барина покои, Николая Теодоровича. А это — барыни, — лакей указал на соседнюю дверь. — Они промежду собой соединяются. Я вот им воду принёс, умываться.

Лакей поставил кувшин на пол.

— А чего же не заходишь? — удивился я.

— Покамест нельзя. Слышите? — Лакей поднял палец.

— Да ещё бы не слышать, — проворчал я. — По всему дому разносится. Что это?

— Это барыня в специальный струмент дудят, тот звенит, а барин митируют.

— Чего-чего?

— Митируют, — повторил лакей.

«Медитируют, видимо, — перевёл Захребетник. — Интересный у Зубова папенька! Ты как хочешь, Миша, а в комнату зайти надо. Он ведь там, небось, ещё и позы соответствующие принимает. Я б на прасариту падоттанасану в исполнении уездного помещика посмотрел!»

Между тем прислушивающийся к звуку лакей поднял палец.

— Во! Кажись, всё. Сейчас умолкнет.

И скоро звук действительно прекратился.

Уфф! Мне показалось, что аж дышать легче стало. А довольный своими провидческими способностями лакей постучал в дверь.

— Умываться, барин! — доложил он.

— Входи, — донёсся из комнаты женский голос.

Когда лакей открыл дверь, мы с детьми, не сговариваясь, переместились так, чтобы нас не было видно, но можно было заглянуть в комнату. Я увидел крупного, косматого мужчину, сидящего на полу на сплетённом из соломы коврике.

Перед ним стояла черноволосая сухопарая женщина, энергично махнувшая лакею рукой. Она была одета в чёрный шёлковый костюм: широкие брюки и длинная свободная рубашка. Женщина стояла к нам спиной. Я подумал, что нам повезло: если бы стояла лицом, остаться незамеченными не получилось бы.

— Вода хорошая? — спросила женщина. — Не как в прошлый раз?

Говорила она низким, свистящим голосом.

«Хорош-шая», «Прош-шлый.».

Судя по тому, как съёжился лакей, если бы вода оказалась не хорошей, ему бы сильно не поздоровилось.

— Что вы, барыня, — забормотал мужик. — Нешто мы не понимаем? Добрая вода, какую требовали. Не горячая, не холодная.

Он закрыл за собой дверь.

— Кто это? — шёпотом спросила Леночка. — Почему у тёти штаны, как у мужчины?

— Не знаю, — уклончиво ответил я. — Нас этой тёте пока не представили… Так, ну всё. Берите Принцессу и ступайте на двор, поиграйте — пока к завтраку не позвали.

***

К завтраку нас позвали через полчаса. Зубов к тому времени успел подняться, и в столовую мы пришли все вместе, с детьми и Принцессой.

Леночка держалась за мою руку. Когда мы вошли и остановились в ожидании процедуры знакомства, она попятилась и придвинулась ко мне. Неудивительно: зубовский папенька вблизи выглядел ещё внушительнее, чем от двери спальни.

Густые космы, рыжие с сединой, падали ему на плечи, сливаясь в районе скул с такими же рыжими бородой и усами. В этой копне не видно было даже рта, от лица остались только глубоко посаженные серые глаза. Папаша сидел на высоком резном стуле. Рядом с ним стояла черноволосая женщина, которую мы видели в спальне. Шёлковый костюм она сменила на чёрное шёлковое платье.

— Доброго утра, папенька, — сказал Зубов. — Разрешите представить: друг мой, Скуратов Михаил Дмитриевич. Коллежский асессор. А это детишки его.

Мы с Лукой поклонились. Леночка неумело, но старательно сделала книксен.

— А это папаша мой, Николай Теодорович Зубов, — продолжил Григорий. И вопросительно уставился на женщину, стоящую рядом с папашей.

Но представлять спутницу Зубов-старший не спешил. Вопросительного взгляда сына он, кажется, не заметил.

— Прибыл, значит, — неодобрительно глядя на Григория, обронил он. — Ни с того ни с сего, как снег на голову. В карты продулся? На дуэли пристрелил кого не следовало? Или морду набил кому не надо?

— Обижаете, папенька, — оскорбился Григорий. — Просто не навещал вас давно. А тут отпуск у меня случился — дай, думаю, заеду погостить. Тем более что и Мише доктора велели свежим воздухом дышать. После ранения, для поправки здоровья.

— Ах, и в самом деле! — взглянув на мой костыль, всплеснула руками женщина. — Вам, должно быть, трудно стоять, Михаил Дмитриевич. Присаживайтесь скорее.

Она захлопотала, усаживая меня к столу. Говорила женщина по-прежнему как будто присвистывая, но голос звучал куда мягче, чем во время беседы с лакеем. Сейчас он словно патокой тёк.

Дети поспешили занять места рядом со мной, Зубов с заметной неохотой подсел к папеньке. Кажется, перед родителем он робел, хоть и старался этого не показывать.

— Угощайтесь, Михаил Дмитриевич, — тяжело обронил Николай Теодорович. — Как говорится, чем бог послал. Кушайте, не стесняйтесь. Только вот вина мы не пьём. Ни к обеду, ни к ужину не подадут. Не обессудьте.

Зубов закашлялся.

— Ни к обеду, ни к ужину? — изумился он. — Да вы ли это, папенька? А как же стопочку перед горячим для аппетиту?

Папенька покачал головой и веско проговорил:

— Осуждаю.

— Николай Теодорович продолжает увлекаться тибетскими техниками, дарующими здоровье и долголетие, — проворковала спутница папеньки. — Употребление алкоголя для него неприемлемо! Неужели ты не помнишь, Гришенька?

Зубов закашлялся ещё сильнее.

— Гришенька? — обалдело переспросил он.

— Ну, конечно! Мы же знакомились, когда ты приезжал в прошлый раз. Меня зовут Римма Романовна. — Женщина заглянула Зубову в глаза и растянула губы в улыбке. — Я тут неподалёку снимала дачу, мы с твоим папенькой встретились, когда он прогуливался по окрестностям в надежде избавиться от мигрени. Я помогла Николаю Теодоровичу одолеть этот недуг, и он чрезвычайно заинтересовался моими умениями.

— Э-э-э, — промычал Зубов ещё более озадаченно. — Папенька? Мигренями? Да у него мигреней отродясь не бывало! Даже с похмелья. Он мне сам рассказывал, что вся наша зубовская порода такая.

— Я не пью! — возмутился Николай Теодорович и стукнул кулаком по столу.

На подносе тонко зазвенели чайные чашки. Леночка ойкнула.

— Ну конечно, мой дорогой, — проворковала Римма Романовна и погладила зубовского папеньку по плечу. — Гриша просто забыл об этом. Ведь так? — Она посмотрела на Зубова.

— Гхм… — кашлянул тот.

— Ну, вот! — очаровательно улыбнулась Римма Романовна. — Я и говорю. Да что же вы не кушаете? Вот, пожалуйста: овсянка! Хлебушек из отрубей. Постное масло, зелень. Редиска, сельдерей. Кушайте на здоровье!

Зубов взял из хлебной корзинки серый ломоть и озадаченно на него уставился.

Лука зачерпнул ложку каши. Попробовал, поморщился и прошептал мне на ухо:

— Ужасно невкусная!

Я, отведав каши, согласился: в неё не добавили даже соли, не говоря уж о сахаре.

— Я бы съел яичницы с беконом, — объявил Зубов.

— Что ты, Гриша! — Римма Романовна всплеснула руками. — Сало? Жирную копчёную свинину? Ни в коем случае, это натуральный яд! Нет-нет, и не проси. Вот, скушай лучше сельдерею.

Она придвинула Зубову блюдо с длинными бледно-зелёными брусочками. Зубов посмотрел на них с тоской, а Римма Романовна увлечённо заговорила:

— Когда-то я и сама была склонна к чревоугодию. Вела неправильный образ жизни и не ведала подлинного счастья. Но потом я постигла учения тибетских монахов, и с тех пор моя жизнь полностью переменилась. Теперь я, Римма Романовна Шамаханская, являю собой образец здорового, счастливого человека, познавшего смысл и законы бытия.

Захребетник присвистнул.

«Шамаханская?.. Однако. Ну, хоть золотого петушка мы с собой не притащили — и то слава тебе господи».

От авторов:

А первые три книги "Человека государева" теперь и в виде бумажной книги. И сувениры! Все подробности в блоге https://author.today/post/851133