Глава 22 - Благословление

«Золотого петушка?» — переспросил я.

«Ну ты сказку читал? Шамаханскую царицу помнишь?»

«Смутно», — признался я.

«Ай, о чём с тобой вообще разговаривать!»

Госпожа Шамаханская между тем продолжала рассказывать, как она посвятила свою жизнь изучению духовных практик. Как в совершенстве освоила тибетские техники тренировки организма и исповедует здоровый образ жизни.

— Какие-какие техники? — не удержавшись, влез Захребетник.

Госпожа Шамаханская горделиво вскинула голову.

— При всём уважении, Михаил Дмитриевич, вам, боюсь, этого не понять. Постижение тибетских техник — сложный путь, требующий полного погружения в себя и самоотречения.

— Так самоотречения или погружения в себя? — уточнил уже я.

Шамаханская нетерпеливо отмахнулась и принялась потчевать нас напитком из цикория. По вкусу, как она уверяла, совершеннейший кофе, но без его ядовитого содержания, пагубно влияющего на организм.

«Так что там про тибетские техники? — спросил у Захребетника я. — Что с ними не так?»

«С техниками всё в порядке, — буркнул Захребетник. — Работали, работают и работать будут. А вот что не так с этой дамочкой — навскидку не скажешь. То ли она просто дура набитая, понахваталась по верхам чего попало и в это что попало искренне уверовала…»

«Или?..» — поторопил я.

«Или наоборот — хитромудрая. И голову морочит не себе, а зубовскому папеньке. А теперь и Зубову заодно. Посмотри только, как он на неё глядит».

Я покосился на Зубова. Будущая мачеха хлопотала рядом с ним, наливая в чашку божественный напиток из цикория. Зубов смотрел на Шамаханскую не отрываясь. Справедливости ради — было на что.

Белая кожа, длинные чёрные волосы, глаза, будто обведённые углём, и ярко-красные губы. Пояс чёрного шёлкового платья перетягивал талию настолько тонкую, что казалось — дама вот-вот переломится. Но при этом объём деталей, находящихся выше талии, у Захребетника вызвал живой интерес. У Зубова, судя по выражению лица, тоже. Самому мне подобный тип женщин не нравился, но и я вынужден был признать: что-то, заставляющее мужчин терять голову, в Шамаханской определённо присутствует.

Когда завтрак закончился, мы с Зубовым переместились на террасу. На попытку Григория закурить трубку Шамаханская замахала руками так, будто он собирался поджечь дом. Пришлось переместиться в сад, в беседку. Дети и Принцесса затеяли на лужайке игру в мяч.

— Ну и что скажешь? — спросил я у Зубова.

Он сидел с трубкой в руках, но не закуривал. Смотрел перед собой затуманенным взором.

— А? — встрепенулся Зубов. — Я скажу? О чём?

— О госпоже Шамаханской.

Зубов расплылся в улыбке.

— Ангел! — объявил он. — Истинный ангел во плоти.

«Да ещё в какой плоти, — гоготнул Захребетник. — Пальчики оближешь!»

«Да погоди ты», — отмахнулся я.

— Ангел, говоришь?

— А то кто же! Видел, как она о папеньке хлопочет?

— Видел. Точнее, слышал. Твой папенька за весь завтрак десятка слов не произнёс, говорила только она.

— Да и слава богу! Знал бы ты, что он мне обычно говорит. — Зубов махнул рукой. — Только и знает, что ругать на все корки. И такой я, и сякой, из имения в столицу удрал, хозяйством заниматься не хочу, жениться не хочу…

— А ты разве хочешь?

— Жениться и хозяйством заниматься? Боже упаси.

— Ну так и в чём он неправ?

— Ай, Миша, ну хоть ты не начинай! В общем, я, пожалуй, счастлив, что в папенькиной жизни появилась Римма Романовна.

— В самом начале ты сказал, что вы с ней не знакомы, — напомнил я. — Но Шамаханская почему-то ведёт себя так, как будто знакомы.

Зубов с некоторым смущением развёл руками.

— Да тут, видишь, какое дело. Приезжал-то я в прошлый раз на Масленицу, самые гулянья были. Я и приехал с товарищем выпимши, а тут уж вовсе понеслась. На гуляньях-то — как же иначе? В общем, Миша, вот что я скажу: чёрт его знает, знакомы мы или нет. Раз она говорит, что знакомы, — стало быть, так и есть?

— Нет, — отрезал я.

— Почему? Память у меня спьяну, сам знаешь, какая. Я однажды у друга в гостях задержался. Так весело кутили, что неделю уехать не мог. И каждый день в столовой на какого-то субъекта натыкался. Ну, здоровался, само собой — вежливость соблюдал. А потом друг мне сказал, что это статуя какого-то туземного вождя, она у них в столовой уже лет двадцать стоит. Дядюшка его припёр из Индонезии, когда в научную экспедицию ездил.

«Здороваться — это правильно! — заржал Захребетник. — Пионер обязан быть вежливым».

— Мило, — похвалил Зубова я. — Но тем не менее. Тебе я верю, а Шамаханской нет.

— Да почему, чёрт тебя дери?

Я задумался. Сквозь «регента» Шамаханскую не рассматривал, конечно…

«Нет. Не ведьма, — подтвердил Захребетник. — Это я первым делом проверил».

«А почему тогда Зубов так глупо улыбается?»

«Да Зубову твоему долго ли голову вскружить? Умелая дамочка без всякой магии в пять минут управится. Вон он уже даже поверил, что они с Шамаханской знакомы».

— Папенька мой — прямо скажем, человек непростого характера, но я его люблю самой нежной сыновней любовью, — продолжал между тем разглагольствовать Зубов. — И я искренне рад, что нашлась женщина, которая готова заботиться о его здоровье и долголетии. Она мне так и сказала: не сомневайся, мол, Гриша, служи себе в Москве спокойно! Папенька твой мне предложение сделал. Помолвка уже была, скоро свадьба. А там уж, как обвенчаемся, Николай Теодорович будет в надёжных руках.

«Ах, вот оно что, — усмехнулся Захребетник. — Вот оно в чём дело».

— Так-так-так, — кивнул я. — А «служи спокойно» — это она о чём? Что папенька рад тебя видеть, но если ты уедешь, обрадуется ещё больше?

Зубов смутился.

— Ну, так она не сказала. Но ты ведь сам видишь — у них здесь свой уклад. Папенька, она говорит, то какие-то там звуки слушает для погружения в себя, то на берегу реки сидит, то облаками в небе любуется. Одним словом, дел невпроворот. Да и блюда за столом… Гхм. — Зубов придвинулся ко мне. — Ты уж прости, Миша, я сам такого не ожидал. Прежде тут иначе готовили.

— Верю, — пробормотал я.

— Дети! — донеслось вдруг до нас. На дорожке, ведущей от дома к лужайке, показалась Шамаханская. Нас с Зубовым, сидящих в беседке, она не видела и обращалась к Луке и Леночке. — Дети! Отчего вы так громко кричите?

Дети, бросающие друг другу и Принцессе мяч, прекратили игру и растерянно уставились на Шамаханскую.

— И почему вы вообще находитесь здесь? — продолжила она. — Разве воспитанные дети не должны готовить уроки? Ступайте в библиотеку и сидите там.

— Гав! — вмешалась Принцесса.

Шамаханская вздрогнула.

— О, Боже! Ещё и эта ужасная собака.

— Гав! — возмутилась Принцесса и грозно зарычала.

Шамаханская взвизгнула.

— Прошу прощения, сударыня. — Я, опираясь на костыль, вышел из беседки. — Это я позволил детям играть на лужайке. Не думал, что они вам помешают.

Шамаханская, увидев меня, сменила недовольную гримасу на любезную улыбку.

— Ах, Михаил Дмитриевич! Не заметила вас, простите. Мне дети вовсе не мешают, ну что вы. Я безумно люблю детей! Если, конечно, они хорошо воспитаны. Но Николаю Теодоровичу для его занятий необходима полная тишина. Видите ли, тибетские техники требуют…

— Да-да, я понимаю.

Я подозвал к себе Луку и негромко сказал:

— Посидите пока в библиотеке. Мы с дядей Гришей кое-что обсудим, а потом я вас на речку отвезу. Купаться ещё прохладно, но набегаетесь вволю. Договорились?

— Ага!

Лука благодарно кивнул, взял Леночку за руку и ушёл вслед за Шамаханской. Принцесса жалобно заскулила.

— Потерпи, Пуся, — я потрепал собаку по загривку. — Скоро на речку поедем. А ты, друг мой Григорий, слушай меня внимательно. Ты ведь никому не успел рассказать, что я служу в Государевой Коллегии?

— Нет, — удивился Зубов. — А должен был?

— Ни в коем случае. И дальше не говори. Ясно?

— Ясно. А в чём дело? — В глазах Зубова вспыхнул азарт. — Ты где-то почуял колдуна? Будем брать?

— Пока нет. Но в том, что Шамаханская морочит тебе голову и пытается отсюда выставить, чтобы спокойно женить на себе твоего отца, я уже не сомневаюсь.

Зубов ахнул.

— Хочешь сказать, что она… Да неужто папенька под приворот влетел?!

— Я тебе больше скажу — ты под него сам почти влетел, — усмехнулся я. — Напомнить, кто мне пять минут назад про ангела во плоти рассказывал?

Зубов побагровел.

— Арестовать ведьму! — воинственно объявил он. — Где это видано, спрашивается — вина к обеду не подавать? И на яичницу с беконом говорить, что оно — яд?

— Ну это, допустим, не преступление. Вина за обедом я сам не пью, а предпочтения в еде у всех разные. И о привороте как таковом речь тоже не идёт, эту дрянь я мигом распознал бы. Но поведение твоего папеньки крайне подозрительно. Вчера он единственного сына даже встретить не вышел, хотя вы больше года не виделись. А сегодня за завтраком почти всё время молчал. На тебя не смотрел, мне вопросов не задавал, детей и собаку, кажется, вовсе не заметил. Взгляд у него какой-то потухший… В общем, подозрительно это всё.

— Так арестуй Шамаханскую и допроси как следует! Чего ты тянешь?

Я покачал головой.

— Нет, Гриша. Так дела не делаются. Во-первых, у меня нет оснований для ареста. Я проверил Шамаханскую на использование магии и следов не заметил — по крайней мере, видимых. И папенька твой в этом плане тоже чист. Во-вторых, хотя бы на секунду представь, что будет, если я её арестую. Что на это скажет Николай Теодорович?

Зубов, видимо, представил и поник.

— Проклянёт, — вздохнул он.

— Вот именно. Поэтому расследование я буду проводить скрытно, а ты меня не выдавай. Понял?

— Понял, — кивнул Зубов. — Эх! Мне бы ещё пожрать как следует. Вот тогда точно полное понимание наступило бы. По всем фронтам! На сырой морковке я, чую, долго не протяну.

— Ничего, — успокоил я. — В деревне у крестьян каким-никаким пропитанием разживёмся. Всё, идём спасать детей из библиотеки.

***

К костылю я успел приноровиться, да и нога заживала хорошо, но всё же моя скорость перемещения пока оставляла желать лучшего. Придя в библиотеку, мы увидели, что Леночка рыдает, забившись в кресло, а Лука сидит на корточках рядом и растерянно смотрит на сестру.

— Что случилось? — нахмурился я.

— Леночка пошла в комнату взять куклу, — сказал Лука. — Ей скучно тут сидеть. Читать она не умеет, а если бы и умела — здесь на полках все книжки взрослые, без картинок. И она заблудилась. Здесь же другая сторона дома, не та, в которой мы живём.

Библиотека, как и столовая, находилась в другом крыле.

— Я думала, это наша комната, а это не наша, — проревела Леночка. — А я зашла, а там зеркало! А перед ним пузырёчки разноцветные. Уж такие красивые! И синие, и красные, и высоконькие, и круглые, и каких только нет! Один изнутри светится даже, будто искорки плавают. Я подошла поглядеть, ничего не трогала, а тётя пришла из другой двери, да как закричит! Что ты здесь делаешь, кто тебе позволил входить! За руку меня схватила и потащила вон.

— Пузырёчки разноцветные? — нахмурившись ещё сильнее, переспросил я. — А внутри искорки?

— Да-да! Очень красивые! Вот бы вам поглядеть.

— Удивительно невоспитанная девочка, — раздался возмущённый голос от дверей библиотеки. Шамаханская вошла неслышно и встала на пороге, скрестив руки на груди. На Леночку она смотрела с плохо скрываемой злостью. — Мало того что бегает по всему дому и суёт нос в чужие комнаты, так ещё придумывает какую-то ерунду!

— Она маленькая! — горячо вступился за сестру Лука. — И в комнату заглянула нечаянно! Не потому что нос суёт, а просто заблудилась.

Шамаханская его не слушала.

— В моём будуаре нет никаких пузырьков! — категорически объявила она. — Прошу вас, Михаил Дмитриевич, пойти со мной и лично в этом убедиться.

Пришлось идти с Шамаханской. Её будуар, как и предположил Лука, находился примерно там же, где комната, в которой поселили детей, но в другом крыле дома. Коридоры являли собой зеркальное отражение друг друга — неудивительно, что Леночка их перепутала.

Никаких пузырьков в будуаре Шамаханской мы, разумеется, не увидели.

«Спрятала, — уверенно объявил Захребетник. — Причём даже не в этой комнате. Куда-то ещё отнесла».

«Видимо, так, — проворчал я. — Время у неё было».

***

— А будуар-то — матушки моей, — зло сказал Зубов, когда мы с ним вышли из дома и направились к автомобилю. — Папенька туда с тех пор, как она умерла, сам не заглядывал и мне не позволял. А эта — ишь! Расположилась со всеми удобствами.

Очарование Шамаханской, очевидно, развеялось полностью. Теперь уже Зубов уверился, что я прав.

— Пойду поговорю с отцом! — объявил он. — Открою ему глаза. Расскажу, какую змею пригрел он на груди!

Я покачал головой.

— Без обид, Гриша, но глаза у твоего папеньки в данный момент не вполне ясные. Он тебя, полагаю, даже слушать не станет. Выгонит в шею и хорошо если наследства не лишит.

Зубов охнул.

— Слу-ушай! А ведь рано или поздно лишит. Уж эта змеюка, как законной женой станет, поди, устроит так, чтобы мне ничего не досталось! А сама на своём сельдерее нас с тобой переживёт.

— Запросто, — кивнул я. — Но это не значит, что ты должен пороть горячку.

— А что же мне делать?

— Да придумаем, не волнуйся. Скажи, твой отец суеверный?

***

Вечером после ужина, когда мы все переместились в гостиную, Зубов подошёл к отцу.

— Папенька! Верно ли я понял, что вы собрались жениться?

— Верно, — громыхнул Николай Теодорович.

— Помолвка уже была, — немедленно встряла Шамаханская. — Не думаю, что мы будем тянуть со свадьбой. В июне обвенчаемся, а в июле отправимся путешествовать. Верно, дорогой? Ты ведь хочешь в Индию?

— В Индию? — удивился я. — В июле?

— А почему нет?

— Ну, например, из-за ужасной жары.

Шамаханская махнула рукой.

— Ах, какие пустяки! Подумаешь, жара. Главное, что мы любим друг друга. Верно, дорогой?

Она устремила взор на Николая Теодоровича. Тот повернул голову к невесте. Я громко кашлянул. Зубов услышал и встрепенулся.

— Так вот, папенька, — продолжил он. — Жениться отцу раньше, чем женится сын, — плохая примета. Прошу вас повременить со свадьбой, покуда не женюсь я.

— Ты? — В глазах Николая Теодоровича наконец появилась живая эмоция. — Женишься?!

Зубов-младший пожал плечами.

— Вы, папенька, сами говорили, что мне пора остепениться, супругой обзавестись и внуками вас порадовать.

При этих словах Шамаханская раздражённо дёрнула щекой.

— Так что извольте дать мне время на поиск невесты и женитьбу. А после мы и на вашей свадьбе погуляем.

Николай Теодорович почти минуту хмурился и жевал губами, обдумывая слова сына.

— Да, пожалуй, — наконец кивнул он, — примета дурная, не дело её нарушать. Мне подождать не сложно.

Шамаханская, всё это время недовольно смотревшая на Зубова, еле заметно улыбнулась, наклонилась к Николаю Теодоровичу и что-то прошептала ему на ухо.

— Да-с, — хмыкнул он, — тем более что и ждать долго не придётся. Через неделю-другую сыграем свадьбу.

— Через неделю?! — Зубов аж подпрыгнул на своём месте. — Вы, папенька, чересчур торопитесь. Мне невесту сначала выбрать надо, предложение сделать…

— Выбрать, — Николай Теодорович поморщился. — Ты выберешь, как же. Вертихвостку какую или бесприданницу. Нет, тебе доверять такое важное дело нельзя. Тем более что я о невесте для тебя давно сговорился с нашим соседом, Кириллом Петровичем.

Зубов громко икнул от неожиданности и побледнел.