Глава 24 - Информатор

— Что за чертовщина?

Зубов привстал в двуколке, вглядываясь в сторону опушки. Стреляли не из одного ствола: хлопки звучали рвано, словно в перестрелке участвовало не меньше десятка человек.

— Тормози! — приказал Зубов вознице. — Это ещё что такое? Медведя, что ли, охотники валят?

— Мамонта, — вылез Захребетник и перехватил управление. — Судя по пальбе.

— Да не, мамонты у нас отродясь не водились, — на полном серьёзе ответил Зубов. — Точно говорю, медведя! Да что они так палят? Мажут все, что ли?

— Или медведь умный попался, — гоготнул Захребетник, — и отстреливается из берлоги.

На опушку высыпали человек двадцать, не меньше. Одетые разномастно, точно толпа на ярмарке — я заметил и крестьянские зипуны, и сюртуки, одни щеголяли в лаптях, другие в сапогах. А вот ружья все имели современные, даже с такого расстояния было видно. Они дружно дали залп куда-то за деревья и рванули через поле к тёмному ельнику.

Не успели они добежать до середины, как на опушке появились преследователи. Судя по одежде — боярские служивые, а не случайные люди. Повинуясь команде, они выстроились в шеренгу и вскинули винтовки. Но дать залп не успели.

Один из убегающих обернулся и резко остановился. Развернулся к погоне лицом и вскинул руки.

— Зажмурились, быстро! — рявкнул Захребетник.

Я не успел ничего сообразить. Полыхнуло так, что даже через закрытые веки пробилось зелёное сияние. И в тот же момент я почувствовал, как Захребетник накрывает нас защитным куполом.

Волна чужой силы ударила по защите, заставив нашу двуколку пошатнуться. Но барьер выдержал. Захребетник открыл глаза, и я увидел, что волна чужой магии выжгла кусок поля дочиста, оставив после себя полосу чёрной земли. Не повезло и кустам на краю леса — вместо них к небу тянулись обугленные ветки. А вот преследователям повезло: всю шеренгу прикрыл магический щит. Кривой, какого-то болезненного бледного цвета, но всё же действенный. Вот только служивые дружно попадали на землю и даже не думали больше стрелять.

Пока они поднимались, беглецы достигли ельника и растворились между мохнатых ветвей. Старший у преследователей начал что-то орать, поднимая своих людей. Но команды догонять скрывшихся отдавать не стал. Они ещё постреляли в сторону ельника без особого энтузиазма, будто выполняя неприятную повинность. И потянулись обратно в лес.

«Обе команды выступили слабо, — фыркнул Захребетник, возвращая мне управление. — Матч закончился с нулевым счётом, и была объявлена боевая ничья».

— Ничего не понимаю! — Зубов потряс головой. — Что это было-то?

— Тебе виднее, кто из соседей твоего батюшки так развлекается. Я вообще не местный.

— Как будто я здесь часто бываю. Эй, Силантий! — обратился Зубов к вознице. — Что это за ерунда в нашем уезде творится?

— Разбойники шалят, барин. Те, что убежали. А петуховские служилые их, значитца, гоняют.

— Откуда у нас разбойники взялись? Никогда же не было!

— Так, это самое, осенью ещё появились, барин. Бояре Петуховы с Рощиными не поделили что-то, да сцепились, как коты, только клочки по закоулочкам летели. Рощиных-то подчистую всех поубивало. Сгинули, даже детей малых не осталось.

На меня накатили дурнота и воспоминания. Вот так и Скуратовых поминает какой-нибудь крестьянин, говоря, что из моего рода никто не выжил.

— Петуховы неделю праздновали, веселились. А потом сунулись рощинские земли забрать, а там уже лихие люди завелись. Вот они и гоняются за ними с зимы, всё поймать хотят. Да только куда там! Почитай, каждую неделю стреляют. То с той стороны, то с этой. Мы уж и привыкли.

— Ясно всё, — прервал я Силантия. — Поехали уже.

— Не знал, — обернулся ко мне Зубов. — Мне и не писал никто об этом.

— Ну, нас эти разборки точно не касаются. Нам с нашей проблемой разобраться бы.

Зубов поморщился, вспомнив обстановку в родовой усадьбе, и до самого дома мрачно молчал.

***

В усадьбу мы вернулись уже к ужину. За столом царило привычное молчание. Николай Теодорович мрачно жевал какую-то безвкусную дрянь. Шамаханская улыбалась ему и бросала на Зубова такие взгляды, будто подозревала нас в заговоре против государя. Дети ковырялись в тарелках и зевали, утомлённые за день.

— Как съездили? — Неожиданно перешла в атаку Шамаханская и провела рукой по плечу Николая Теодоровича. — Дорогой, ты помнишь, что твой сын сегодня сделал предложение руки и сердца?

Тот поднял взгляд от стола и тяжело посмотрел на Зубова.

— Да? — Он пожевал губами. — Кирилл Петрович дал своё согласие? Или ты опять всё испортил?

Зубов гордо вскинул голову и, глядя на Шамаханскую, ответил:

— Увы, Кирилл Петрович уехал и вернётся лишь через неделю. Но с его дочерью я обменялся любезностями и не вижу препятствий для женитьбы.

Николай Теодорович кивнул и хотел вернуться к еде. Но Шамаханская снова погладила его по плечу. Он на мгновение застыл, а после заявил, глядя куда-то в сторону.

— Как вернётся, я сам с ним поговорю. А то знаю я тебя, Гришка, или забудешь, или напьёшься не вовремя. Но свадьбе быть! И даже не надейся сбежать.

«Ты видел? — спросил я у Захребетника. — Она его магией заставляет!»

«Да нет там магии, — он мысленно скривился. — По крайней мере, видимой, такой, чтобы в глаза бросалась. Хотя манипулирует тётка им точно».

Перед тем как мы разошлись спать, Зубов шепнул мне тихонько:

— Миша, ты же преступников ловишь. Ты просто обязан разоблачить эту крокодилу. А то я уже видеть её не могу!

— Постараюсь. Завтра на свежую голову буду думать, что с ней делать.

***

«Она что-то почуяла», — объявил мне Захребетник, когда утром следующего дня мы пришли в столовую, сели за стол и приступили к завтраку.

Шамаханская действительно не спускала с меня настороженных глаз. Провожала взглядом, кажется, каждую ложку каши, которую я проглатывал.

«Хорошо, что еда здесь невкусная, — отозвался я. — Аппетит не испортишь. Но ты прав, эта змея за мной следит не отрываясь. Неужели откуда-то узнала, что я в Коллегии работаю?»

«Это вряд ли. Скорее, у неё, как у всех примитивно мыслящих, хорошо развиты инстинкты. Она чувствует исходящую от тебя опасность, но чем именно ты можешь быть опасен, пока не поняла. Надо усыпить её бдительность».

«Каким образом?»

«Притвориться, что она тебе нравится, что ты ей доверяешь. Что остаёшься здесь не для того, чтобы её контролировать, а просто хорошо проводишь время. Надо вызвать дамочку на разговор по душам».

Возможность разговора по душам выдалась через некоторое время после завтрака. Выйдя из своей комнаты, я увидел стоящих в коридоре Шамаханскую и экономку Федору Степановну.

— Выбить перину! — кричала Шамаханская в ухо экономке. — Слышите? Вы-бить пе-ри-ну!

— Собрать малину? — недоуменно вопрошала Федора Степановна. — Да помилуйте, барыня, откуда же сейчас малина? Май на дворе, ещё даже земляника не пошла. Да и то сказать — малина у нас в последние годы совсем измельчала. Прямо скажем, паршивая стала малина. Надо бы у соседа Кузякина саженцы откопать. Вот уж у кого малина так малина.

— Да какая ещё малина! — Шамаханская всплеснула руками. — Перина, я вам говорю! Перину надо выбить. Слышите?

По тому, как хитро блеснули глаза экономки, я вдруг понял, что всё она прекрасно услышала. Старухе просто отчаянно не хотелось выполнять распоряжения барыни. А пожалуй что и глумиться над ней нравилось.

Я застучал по коридору костылём, направляясь к женщинам.

— Римма Романовна говорит о перине, — подойдя ближе, сказал экономке я. — Она просит выбить перину. Распорядитесь, будьте добры. — И чуть заметно подмигнул.

— Ах, пери-ину, — протянула Федора Степановна. — Ну так бы сразу и сказали! Сделаем, барыня, не извольте сомневаться.

Она изобразила намёк на поклон, развернулась и ушла.

— Благодарю вас, — сказала Шамаханская. — Здешняя прислуга совершенно невыносима, просто ужас что такое! У Николая Теодоровича, к сожалению, не достаёт твёрдости, чтобы держать их в железных рукавицах. Ну, ничего. Это мы скоро поправим. В своём доме я не потерплю подобной распущенности.

— Не сомневаюсь, — поддакнул я. — Чувствуется, что вы умеете обращаться с большим штатом прислуги.

Я безбожно врал. На самом деле, о Шамаханской у меня сложилось такое мнение: едва ли у неё когда-то была даже единственная горничная, не говоря уж о большом штате. Люди, выросшие в окружении слуг, ведут себя иначе. Но Шамаханская приняла мои слова за чистую монету и польщённо улыбнулась.

— О, я выросла в очень богатой семье! Не в России, в другой стране, которую не хочу называть.

Она вышла из дома на террасу и опустилась в кресло. Я расценил это как приглашение и присел в соседнее.

— Ах, какое у меня было детство! — мечтательно продолжила Шамаханская. — Вообразите только: прекрасный дом с белыми колоннами, тенистые аллеи, цветущие розы. Даже пруд с лебедями! И фонтаном, и золотыми рыбками.

— Да что вы говорите? — поддержал беседу я.

— Да-да! Папенька и маменька пылинки с меня сдували, я была их единственным ребёнком. На именины мне подарили пони и огромную куклу, которая умела закрывать глаза. Но однажды сказка закончилась. Мои родители умерли, и я осталась одна-одинёшенька. Бедная невинная девочка, которая совершенно не знала жизни и о которой некому было позаботиться. Все наши деньги разворовали злые люди, мне пришлось самой устраивать свою судьбу.

— Сочувствую, — снова поддакнул я. — И чем же вы занимались?

— О, вы не поверите! — Тут Шамаханская ненадолго задумалась. Но не так, как задумываются, припоминая события, а словно колеблясь: который из вариантов выбрать. — Я была художницей! — объявила она. — Я с детства любила рисовать и стала очень популярной. Мои картины продавались везде, даже в Москве в Центральном пассаже. Вы бывали там?

— Не часто, — прикладывая немалые усилия к тому, чтобы сохранять серьёзный вид, сказал я.

Знатоком искусства я себя не считал, но тем не менее знал, что картины обычно продают в картинных галереях, а также на выставках и вернисажах. Раскрашенные литографии, которые продавали в торговых рядах, по сути, даже картинами не являлись.

— Ох, зайдите! — порекомендовала Шмамаханская. — Там столько товаров — право слово, не описать! — Лицо её затуманила мечтательность. — А ещё меня везде приглашали. Да-да, в самые лучшие дома, на все приёмы! Я была просто нарасхват, не успевала менять наряды. Но потом… Ах. — Шамаханская вздохнула и прижала руку к груди. — Увы, моё счастье было недолгим. А ведь всё так чудесно начиналось! Мне сделал предложение один чрезвычайно богатый, знатный человек. Называть его фамилию я не буду, она слишком известна в обществе. Он был исключительно красив, прекрасно пел и дарил мне просто сумасшедшие подарки! Однажды подарил карету, а в другой раз — дворец. Воображаете?

Я покивал, всем своим видом подтверждая, что в наше время многие так делают. Дарят дворцы направо и налево, почему бы и нет.

— Я жила с ним в чудесном доме на Пречистенке. Собственный выезд, куча слуг, званые обеды и променады. Но потом… О, это такая грустная история, я не могу вспоминать её без слёз. — Шамаханская достала из рукава батистовый платочек. — У него оказались премерзкие дети! Совершенно невоспитанные.

— То есть ваш избранник был женат? — уточнил я.

— Нет-нет, ну что вы! — спохватилась Шамаханская. — Это были… э-э-э… его младшие сёстры. Наглые, отвратительные девчонки! Они буквально житья мне не давали, пяти минут не могли посидеть спокойно, как подобает хорошим детям. И однажды чаша моего терпения переполнилась. Я ушла от него буквально в чём была! Не захватила ни своих нарядов, ни драгоценностей, ни даже подарков, которые он мне дарил. После он долго писал, на коленях умолял меня вернуться. Но я была непреклонна. — Шамаханская всхлипнула и вытерла глаза платочком. — И вот я здесь.

— Действительно очень грустная история, — сказал я.

— Барыня! — На террасе появилась экономка. — Которую перину выбивать? Ту, что у барина в спальне, он не отдаёт. Подите прочь, говорит. Я сейчас занят, в потолок гляжу.

— Ах, ну вы видите, что творится! — Шамаханская, всплеснув руками, вскочила с кресла. — Ничего без меня сделать не могут.

Она вместе с экономкой скрылась в доме.

«Н-да, — сказал Захребетник. — Вот уж врать здорова! Ни слова правды не сказала».

«Зато на мой счёт, кажется, успокоилась, — заметил я. — Решила, что меня удалось разжалобить. Так же, видимо, как когда-то зубовского папашу. И что теперь я на её стороне».

«Хорошо бы, кабы так…»

«И кстати, относительно «ни слова правды» ты ошибся. Один раз Шамаханская проговорилась».

«О чём?»

«Она упомянула особняк на Пречистенке. Я уверен, что он существует — так же, как и его хозяин, со всеми своими слугами и выездами. И что Шамаханской доводилось там бывать. Только, разумеется, не в качестве хозяйки дома, а горничной, например. Или… Гувернантка! — осенило меня. — Её, видимо, наняли гувернанткой к детям, которых она по определению терпеть не может. А потом, должно быть, и впрямь случилась какая-то история, из-за которой ей пришлось бежать в деревенскую глушь».

«Похоже на правду, — согласился Захребетник. — Только чем это тебе поможет уличить мерзавку?»

«Разберусь. Поехали!» — Я взял костыль и поднялся с кресла.

***

Разумеется, Зубов и дети, увидев, что я подошёл к машине, напросились ехать со мной. Принцесса с недовольным рычанием, что её забыли, тоже запрыгнула на сиденье.

Узнав, что я еду на железнодорожную станцию, Зубов азартно потёр руки. Оказалось, что рядом со станцией есть небольшой рынок. Зубов сказал, что купит курицу и уговорит кухарку её пожарить. А лучше двух куриц. А ещё лучше — молочного поросёнка. И чтобы его приготовили с картошкой и хреном.

Леночка застенчиво спросила про мороженое. Лука мечтательно вспомнил разноцветных петушков на палочке. В итоге, когда мы доехали до станции, мои пассажиры выскочили из машины раньше меня и побежали чревоугодничать.

А я подошёл к небольшому деревянному строению, стоящему в начале платформы. Дверь украшала надпись: «Начальник станции».

Я постучал и заглянул внутрь. Хотел спросить, откуда можно отправить телеграмму, но на столе начальника увидел вещь гораздо более удобную: телефонный аппарат.

Мундира на мне не было, но удостоверение, которое предъявил, подействовало безотказно. Начальник станции, усатый дядька средних лет, уважительно взглянув на мой костыль, предложил мне сесть в его кресло, взял со стола коробку папирос и вышел на улицу.

Я набрал знакомый номер. Только бы он не успел никуда убежать! Сегодня ведь выходной. Но квартирная хозяйка Ловчинского сказала, что Владимир Сергеич дома, и скоро в трубке раздался его голос.

— Миша?.. Здорово! А мне сказали, что ты в деревню уехал.

— Да уехать-то уехал, но тут видишь, какое дело…

Я изложил Ловчинскому суть вопроса и спросил, не могут ли посодействовать в решении его информаторы? Мне всего-то надо: определить, кто из богатых господ с собственными выездами, проживающих на Пречистенке, имеет двух — предположительно — дочерей, не взрослых, но и не совсем малышек, и что за некрасивая история произошла около года назад между этим человеком и — опять же, предположительно — гувернанткой дочерей?

Ловчинский хохотнул.

— Информатор, говоришь? Ну, что тебе сказать — везучий ты парень, Миша! Сейчас я тебе этого информатора к аппарату приглашу, сам у неё всё спросишь.

— Э-э, — только и успел проговорить я.

А Ловчинский уже говорил — не в трубку, удаляясь от телефона:

— Машенька! Подойди сюда, будь любезна!

Норд поздоровалась со мной так бодро и непосредственно, как будто её нахождение воскресным утром в квартире у Ловчинского было чем-то само собой разумеющимся. Я мысленно пожелал другу семейного счастья и принялся излагать суть дела.

— Шамаханская, Римма Романовна, — повторила Норд. — Нет, не слышала. Впрочем, она могла назваться другим именем. Особняк на Пречистенке, вы говорите? Девочки-подростки и собственный выезд?

— Да. И какая-то история с гувернанткой.

— Хозяин её соблазнил и выгнал? — вспыхнула праведным гневом Норд. — Ах, эти мужчины! Бедная девушка!

— Читайте поменьше бульварных историй, — посоветовал я. — Я бы предположил, что в данном случае жертвой оказался хозяин.

— Хозяин? Жертвой? — Норд мгновенно забыла о несчастной соблазнённой девушке и переключилась на другой сюжет. — Благородный господин пал жертвой прожжённой интриганки?

— Вот это вам и предстоит узнать. Буду чрезвычайно признателен.

— Разузнаю, Михаил Дмитриевич, — пообещала Норд. — Выясню всё до мельчайших деталей! Но с одним условием.

Я вздохнул.

— Слушаю вас.

— Вы позволите мне приехать и взять интервью у этой дамочки раньше, чем сдадите её в полицию. Изобличить её должна я!

— Идёт, — раньше меня ответил Захребетник. — Адрес, по которому я нахожусь, у Ловчинского есть. Приезжайте немедленно, как только что-то узнаете. Но имейте в виду: информация должна быть точной! Подтверждённой словами не только вашими, но и владельца особняка.

— Вы будете учить меня работать, Михаил Дмитриевич? — фыркнула Норд. — Дышите свежим воздухом, поправляйте здоровье, а сбор информации предоставьте профессионалу! До скорой встречи!

Она положила трубку на рычаг.

— И вам не скучать, — сказал я загудевшей трубке.

Оставил на столе начальника рубль и вышел.