Глава 12 · Скрытое нечто

Когда мы с Василисой подходили к моей машине, на другой стороне Пятницкой возле модной кондитерской остановился знакомый алый автомобиль.

— Ух ты! Кого я вижу! — обрадовался Серж.

Он вышел из машины и протянул мне руку.

— Значит, Миша, когда я тебя куда-то зову, ты неизменно оказываешься занят службой. Но для кого-то, как вижу, делаешь исключение, — шутливо проговорил Серж, глядя на Василису. — Хотя видит бог, сударыня, последний, кто осудит господина Скуратов за такой выбор, — ваш покорный слуга!

Серж почтительно поклонился.

— Не поверишь, но я и сейчас на службе, — усмехнулся я. — Разреши представить: коллежский регистратор Василиса Петровна Азарова, моя сотрудница. А это мой друг, князь Сергей Павлович Трубецкой. Великосветский бездельник.

— Но-но, — погрозил мне пальцем Серж. Глядя при этом не на меня, а на Василису. — Я не ослышался, Василиса Петровна? Вы действительно служите в Коллегии?

Он почтительно склонился и поцеловал даме руку.

— Приглядитесь внимательнее, сударь, — строго сказала Василиса. — На мне форма Государевой Коллегии. Это ли не признак принадлежности к ней?

— Не заметил. — Серж прижал руку к груди. — Я так ослеплён вашей красотой, что, право слово, совершенно не обратил внимания на незначительные детали!

«Ну да, конечно, — мысленно усмехнулся я. — Форма Василисе очень к лицу. И ещё бы такой сердцеед, как ты, этого не заметил».

— Фи, какая неуклюжая лесть. — Василиса порозовела. — К вашему сведению, мы с Михаилом Дмитриевичем оказались здесь по делам.

— Прекрати смущать мою сотрудницу, Серж, — поддержал Василису я. — Мы и в самом деле на службе. Торопимся, прости.

— Сергей Павлович! — долетел от автомобиля Сержа недовольный женский голос. Спутница Трубецкого вышла из машины и стояла рядом с ней, обмахиваясь веером. — Вы, кажется, забыли обо мне?

— Бегу, моя радость, — не оборачиваясь, отмахнулся Серж. И спросил, понизив голос: — Кстати, Миша. Ты слышал последние светские новости?

Василиса понятливо отошла и села в машину.

— Нет, — покачал головой я. — Где бы я мог их слышать?

— Её Величество вдовствующая государыня в сопровождении великого князя Владимира Алексеевича и всех своих приближённых отбыла в Кисловодск, — ухмыльнулся Серж. — По официальной версии для поправки здоровья. В монастырь, видишь ли, в наше просвещённое время ссылать не принято. Хотя по факту замена вполне равнозначна.

— Надо же. Как интересно, — протянул я.

— Ага. — Серж подмигнул. — Не буду напоминать, кто приложил руку к тому, чтобы сие замечательное событие состоялось… Ладно, Миша, езжай. Я вижу, что ты и впрямь торопишься. Будет время — заглядывай, всегда тебе рад.

Мы попрощались.

Я сел за руль. Глядя в зеркало заднего вида, заметил, что Серж подошёл к своей спутнице и что-то ей говорит, но смотрит при этом вслед моему автомобилю.

* * *

— Нефрита в доме Рахимова нет, — доложил я Коршу, вернувшись в управление. — Но следы его хранения видны отчётливо. Тайник использовался один и тот же, в книжном шкафу в кабинете. Эманациями нефрита он пропитался насквозь. Если нужно зафиксировать следы, сейчас самое время устроить официальный обыск, пока они не исчезли.

— Пока они не исчезли, — задумчиво повторил Корш.

Он щёлкнул по носу золотую жабу, которую я поставил перед ним. Побарабанил пальцами по столу.

— Обыск — непременно, за это не волнуйся. Ночью возьмём понятых и осмотрим всё уже под протокол. Днём привлекать внимание к дому Рахимова нельзя. Главный вопрос сейчас, что делать дальше… Самарканд, говоришь?

— Да, Иван Карлович. Рахимов прибыл оттуда.

Корш встал и подошёл к карте железных дорог, висящей на стене.

Её украшали воткнутые тут и там цветные флажки. Я давно привык воспринимать карту как предмет интерьера и не обращал на неё внимания. А сейчас, подойдя, увидел, что Корш смотрит на слово «Самарканд» в правом нижнем углу. Из крохотного кружка, обозначающего город, торчал жёлтый флажок.

— Что означают эти флажки, Иван Карлович? — осторожно спросил я.

— Место возможного столкновения интересов российского государства с другими державами, — помолчав, ответил Корш. — Подчеркну — возможного! Флажок, как видишь, не красный и даже не оранжевый. Но тем не менее.

Иван Карлович потёр подбородок.

— Вот что, Миша. Ты пока это дело оставь, дальше я сам. Узнаю, что сейчас происходит в Самарканде по нашему ведомству. Кто там сейчас у руля, и всё такое прочее. Подчиняются они не мне, а Госуправлению, так что действовать надо будет аккуратно. А ты ступай, занимайся текущими делами. Понадобишься — вызову.

* * *

Под конец дня, когда я уже подумывал сбежать домой, в кабинет заглянул Ловчинский. Вид у него был уставший и несколько нервный.

— Чаем угостишь?

— Конечно. Даже с пирожками.

Володя рухнул на стул, выпил полстакана разом и выдохнул так, будто шёл ко мне из Самарканда пешком.

— Ничего не понимаю, Миш. Вот честно, ни-че-го. Обошёл всех соседей вокруг особняка Калюжных. Никто из них ни одной живой души в доме уже годы не видел. Сторож был — так и тот помер, вроде как. Дом стоит закрытый, глухой, как сундук. Свонкину то ли видели, то ли нет — не поймёшь. Одна баба божится, что девица в белом мимо ходила, другая — что мужик в сером армяке.

Ловчинский взял пирожок и махнул им, как указкой.

— Говорят, что несколько лет назад в особняк вроде как забирались воры. И даже полицию вызывали, потому как оттуда страшные крики доносились. Но городовые весь дом осмотрели, но ни следов, ни тел не нашли.

— Однако.

— Это ещё не всё. Кого удалось разговорить, в один голос твердят, что в дом лучше не заходить и даже не смотреть в его сторону. Дурное, мол, место. Даже дети к нему не подходят и рядом не играют. А уж детей, сам знаешь, никаким «нельзя» от заброшенного дома не отвадишь. И бабка одна мне «по секрету» шепнула: ночью в окнах иногда свет видать. Будто кто-то с фонарём по комнатам ходит.

«Дети, значит, не подходят? — оживился Захребетник. — Как интересно. Дети всякую дичь лучше взрослых ощущают, у них чутьё ещё не забито рассудительностью».

— А полиция что говорит? — спросил я.

— Полиция! — Ловчинский фыркнул. — Околоточный про особняк с трудом вспомнил. Стоит, глазами хлопает: ничего не знаю, ничего не видел, жалоб не поступало. И знаешь, что самое поганое? — Володя поморщился и понизил голос. — Я сам про этот дом чуть не забыл. Иду утром по списку адресов, дошёл до особняка — и вдруг ловлю себя на том, что думаю про обед. Чуть отвлечёшься — и он будто из головы вылетает, как мыло из рук.

«Ещё интересней, — хмыкнул Захребетник. — Прямо заколдованное место. Отводит глаза, как цыганка на ярмарке».

— По Чернову есть новости, — продолжил Ловчинский, расправившись со вторым пирожком. — Свидетель нашёлся: дворник видел, как он в переулок забегал. Он-то и городового позвал, когда увидел, что наш оборотень над телом стоит. По времени выходит, что Чернов просто не успел бы её убить. Любой толковый адвокат дело развалит за четверть часа, да и других улик против него нет. Будем выпускать?

— Погоди пока, — покачал головой я. — Он у нас в подвале сидит? Вот пусть ещё поскучает. Парень молодой, горячий. Выпустим — начнёт сам убийцу искать, по-волчьи, нюхом. А мы пока даже не понимаем, откуда у этой истории ноги растут.

Ловчинский прищурился.

— Думаешь, всё это может быть провокацией? Чтобы волколаков взбаламутить?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Но история слишком мутная, чтобы рисковать. Чернов пусть сидит в нашем уютном подвале. Кормят там хорошо, газеты ему приносят. А мы будем искать убийцу.

— Логично. — Ловчинский потянулся за третьим пирожком и спросил: — Слушай, а откуда такие вкусные пирожки? Пекарню новую нашёл?

— Василиса принесла. Подкармливает нас, — я улыбнулся.

— Да? — Володя задумчиво прожевал. — Надо и нам в следственный отдел даму взять. А то как Цаплин в лабораторию переехал, у нас даже чаю не допросишься. Одичали совсем: вчера спохватились в семь вечера, что пообедать забыли.

— Вам не дама нужна, а денщик. Или секретарь. Чтобы чай приносил и на обед приглашал.

— Ага, секретарь! — Ловчинский всплеснул руками. — Если он на официальной должности будет, Колобок его в тот же день посадит отчёты вместо нас писать, а не чай носить. Ты не представляешь, Миша, каким он тираном оказался! Такой тихий был, пока мы все вместе в одном кабинете сидели. А как начальником отдела стал — клещом впивается, чтобы бумаги вовремя оформляли. Вконец испортился человек!

Мы посмеялись, допили чай, и Ловчинский отбыл восвояси. Я закончил с бумагами и тоже поехал домой.

* * *

Ужинали мы в этот раз с Зубовым вдвоём. Ирина Харитоновна расстаралась: щи, жаркое и её коронные расстегаи. Гусар, впрочем, ел рассеянно, а когда подали десерт, не выдержал:

— Вообрази себе, Миша, на меня представление в полк пришло. Из Тайного приказа!

— Да ну?

— Вот тебе и «да ну». Пишут: оказал содействие в деле государственной важности, благодарность, и всё такое прочее. И к награде представили! Меня наш генерал к себе вызвал, смотрит поверх бумаги и говорит: «Что же ты, голубчик, в армии передумал служить? В Тайный приказ решил перейти?» А я ему: никак нет, ваше превосходительство! Сам, говорю, не ожидал, что так получится. Случайно оказался свидетелем нехорошего дела, счёл долгом чести помочь уничтожить преступников. И знать не знал, что это Тайный приказ врагов государя берёт.

— А он что?

— Смягчился. Ну, говорит, тогда хвалю. Молодец, показал честь мундира и гусарскую удаль. Быть тебе, говорит, ротмистром — можешь шить новый мундир!

— Поздравляю! Заслуженно.

— Да было бы с чем. — Зубов вздохнул с выражением мировой скорби на лице. — Это же теперь эскадрон под начало дадут. Ответственности больше, кутежа меньше. И бумаги, Миша! Бумаги всяческие заполнять! А я этого дела страсть как не люблю. У меня от одного вида чернильницы тоска делается.

— Ничего, ты справишься. Оформление документов и есть самое героическое в нашей работе.

Зубов посмотрел на меня с подозрением, не понял шутки и ушёл к себе в расстроенных чувствах. Я тоже поднялся к себе и собрался было лечь спать, но тут вылез Захребетник.

«Так, Миша. Отбой пока откладывается. Давай-ка навестим этот странный особняк Калюжных. Что-то мне подсказывает, что осматривать его надо в темноте».

Мне тоже не давал покоя этот особняк, так что я оделся, сел в машину и поехал на Хитровку.

* * *

Переулок возле прачечной был тёмен, как погреб. Ни единого фонаря или освещённого окна. Хорошо хоть Захребетник видел в темноте лучше кошки и легко нашёл тропинку к особняку через заросли крапивы. В этот момент облака на небе разошлись, и всё вокруг залил лунный свет.

Захребетник остановился шагах в двадцати от дома и долго рассматривал чёрную громаду особняка.

— Чуешь, Миша? Днём — дом как дом. А в темноте сквозь него проступает что-то нехорошее. На яйцо похоже: сверху скорлупа обыденности, а внутри прячется что-то гадкое. И нам с тобой крайне не понравится, если оно вылупится.

Он лёгкой походкой двинулся к входу, щелчком пальцев открыл замок и зашёл в прихожую. Медленно, будто принюхиваясь, дошёл до черты, где обрывались следы девичьих туфель. Остановился и стал водить перед собой ладонями, словно ощупывая невидимую стену.

«Будто призрачный барьер стоит. И нас с тобой за него пускать не желают. А Свонкину пускали, оттого и следы её здесь кончаются».

«Взломать можешь?»

— Грань слишком тонкая, не ухватить. Давай-ка поищем другие зацепки.

И Захребетник побрёл по особняку, не торопясь и заглядывая в каждую комнату. Стараясь не тревожить ковёр из пыли на полу и то и дело замирая на месте.

— А вот и оно!

Возле окна в пятне лунного света на полу слабо светились пятна. Днём мы с Ловчинским прошли мимо них дважды и ничего не увидели. Захребетник подошёл, встал на колени и буквально обнюхал половицы, не хуже Принцессы.

— Это кровь. Причём именно Свонкиной, её отпечаток я хорошо запомнил. Только не совсем реальная, а будто просочилась сюда из-за той грани, что я почуял внизу. Понимаешь? Убили её не в переулке и не в этом доме. Её убили в каком-то магическом кармане, а потом выкинули труп.

«И как туда попасть?»

— Не специалист я в таких вещах. Но насколько знаю, у подобной скрытой штуки должен быть якорь. То, что держит весь этот карман и не даёт ему схлопнуться. Найдём якорь — найдём и дверь.

Следующий час мы обшаривали особняк сверху донизу. Якорь нашёлся в огромной гостиной, вернее, сначала нашлись ковры. Старые, тяжёлые, во весь пол.

— Стоп. — Захребетник прищурился. — Дом гниёт много лет, а ковры как новенькие.

Он взмахнул рукой, и порыв силы смёл ковры к стене вместе с полувековой пылью. На паркете, врезанный в дерево тонкими тёмными линиями, лежал рисунок. Сложный узор магического свойства: переплетение дуг и лучей, в котором отдалённо угадывались очертания некоторых Глаголов.

— А вот и оно, — тихо сказал Захребетник. — Якорёк наш. Давай-ка зарисуем эту штуку.

Вытащив блокнот, он старательно перенёс узор на бумагу, сверяясь по три раза с каждой линией.

«И что дальше?»

— Я же сказал, что не специалист. Завтра с утра пойдёшь к Цаплину, наверняка наш эксперт слышал про такие фокусы. Пусть расскажет, хоть в теории, как эту штуку вскрыть.