Глава 16 · Персидские царевичи

Лицо Корша, когда он вызвал меня, было, как всегда, непроницаемо. Но мне показалось, что начальник утомлён больше обычного.

— Доброе утро, Миша. По поводу Самарканда.

Корш развернулся в кресле, глядя на утыканную флажками карту на стене.

«Так-так-так, — потёр руки Захребетник. — Что-то намечается! Да и то сказать — неделя прошла, пора бы».

— А точнее, тамошнего представительства Коллегии, — продолжил Корш. — Как ты знаешь, губернские представительства подчиняются не нам, а афишировать свой интерес к делу нефрита я не хочу. Посему действовать пришлось осторожно. В итоге всё, что мне удалось раздобыть, — общая информация. Руководит представительством некто Лебедев. Давно, уже больше двадцати лет. Он сменил на посту предыдущего руководителя в связи с его выходом в отставку. Отставка была по возрасту, а сейчас Лебедев уже сам почти достиг этого возраста. Характеризуется со всех сторон положительно, нареканий не имеет.

— Звучит вроде бы неплохо, — осторожно заметил я.

— Вроде бы, — кивнул Корш. — Но видишь ли, в чём дело: небезызвестного тебе Сильвестра Аполлоновича Мухина Госуправление характеризовало точно так же и ровно теми же словами. Не дойди до меня год назад некоторые сведения относительно происходящего в Туле, не внедри я в это болото тебя — уверен, что Мухин уже получил бы следующий чин. Ему по выслуге лет как раз срок подходил.

— И вы опасаетесь, что Лебедев такой же, как Мухин?

Корш развёл руками.

— Хотелось бы верить, что нет. Но от Тулы до Москвы сотня вёрст, а до Самарканда поезд идёт неделю. Как говорится, до бога высоко, до царя далеко. По бумагам всё гладко — ну так по ним и в Туле всё было гладко, в Госуправлении на Мухина нарадоваться не могли. И что там в Самарканде происходит на самом деле, предполагать не берусь. Вывод? — Корш посмотрел на меня.

— Вы поедете туда лично?

Корш покачал головой.

— Увы. И рад бы был, но здесь, в управлении, мне пока дневать и ночевать приходится. Отлучиться никак не могу. Так что в Самарканд поедешь ты. С текущими делами отдела Соболев, полагаю, справится. Людей у тебя теперь прибавилось, парнишка этот, насколько я понимаю, прижился… Как бишь его фамилия?

— Чернов, — напомнил я. — Хороший парень, проворный. И учится с большим удовольствием.

— Это хорошо, — кивнул Корш. — А если вдруг что, на подхвате Колобков, Ловчинский, да и я Соболеву всегда помогу. А в Самарканде нужен зоркий глаз. Так что собирайся в командировку.

— Есть, — вытянулся я.

Корш махнул рукой — мол, не вставай, — и продолжил:

— Только вот что. Как уже сказал, афишировать свой интерес относительно нефрита я не хочу. Поэтому поедешь ты туда… Ну, скажем, для проведения испытаний новейших боевых заклятий. Возьмёшь с собой Распашных. Ребята они бравые, а пустыня — отличный полигон. По бумагам всё оформим как должно, Лебедеву озвучишь эту задачу. А сам… Ну, не мне тебя учить добывать информацию. Меня интересует всё, что связано с нефритом. Видишь ли, — Корш снова посмотрел на карту. — В Средней Азии у России свои интересы. А край это непростой, в иное время я бы сказал «взрывоопасный». Жаркое солнце, горячие люди. Сейчас мы с ними живём мирно. Строим школы, больницы, традиционный уклад стараемся не задевать. Если верить докладам тамошних управленцев, население настроено миролюбиво. И мне очень не нравится, что в этих краях вдруг появился нефрит. Да ещё в таком количестве! Пятнадцать фунтов — не мышь чихнула… В общем, два дня тебе на сборы, и выдвигайся, — подвёл итог Корш.

* * *

«Ну что, Миша? Доволен? — ехидничал Захребетник, когда я вышел из кабинета начальника. — Хотел развеяться — на! Получи и распишись».

«Угу. В феврале на Урале я уже развеивался, — проворчал я. — Теперь в августе — добро пожаловать в Среднюю Азию! Вот уж где отдохну так отдохну. А ты так радуешься, как будто меня в Кисловодск отправляют».

«В Кисловодск кого надо уже отправили, — ухмыльнулся Захребетник. — Надеюсь, вдовствующей государыне там не слишком скучно. А радуюсь я потому, что всё идёт так, как надо. Не зря мы туда едем, Миша, уж поверь».

«Угу. Вот это и пугает».

«Да ладно тебе! Солнечный край. Хурма, инжир, персики! А главное — душевные люди! — Захребетник захохотал над чем-то своим. — Глядишь, и я кого из старых знакомых встречу».

«Это каких ещё знакомых? — насторожился я. — Вроде тех, что на Урале? Ты уж, пожалуйста, скажи заранее: к чему мне готовиться? „Тысячу и одну ночь“ наизусть учить?»

«Ай, учи не учи — Шехерезадой не станешь, — отмахнулся Захребетник. — Но подготовиться тебе надо, это точно. За сборами я сам прослежу».

Когда я сообщил в отделе, что отправляюсь в командировку в Самарканд и беру с собой Распашных, восторгу их не было предела.

Я наконец запомнил признак, по которому мог различить близнецов. Переспрашивая, восхищаясь или негодуя, Леонид приподнимал очки, а Борис сдвигал их на кончик носа. Отличная примета, жаль что работает не постоянно.

— Самарканд! — сказал Леонид, приподняв очки и глядя на брата. — Ты слышал, Борька? А от Самарканда ведь два шага до Персии!

— Точно! — Борис сдвинул очки на нос. — Бухара, Мерв, а там рукой подать.

Близнецы замолчали, глядя друг на друга — как бывало уже не раз. Между собой они обсудили всё, что хотели, дальше слова им были не нужны.

— Персия? — переспросил Яшка Чернов. — А вам, что же, доводилось там бывать? Отчего вы так обрадовались?

— О, да, доводилось, — расплылся в непонятной ухмылке Борис.

— Довольно долго, — добавил Леонид.

— С рождения до двенадцати лет.

— Мы родились в шахском гареме.

Яшка от изумления разинул рот. Соболев непонятно ухмыльнулся. А Василиса ахнула:

— Что⁈ Где вы родились?

— В шахском гареме, — повторил Борис. — Наша мать — цирковая артистка, дрессировщица диких животных. Во время выступления её увидел наш отец.

— Он полюбил её с первого взгляда и похитил.

— Хозяину цирка отдал за неё четырёх верблюдов, перстень с розовым топазом и печатную машинку.

Это тоже была обычная манера близнецов вести разговор: они как будто вдвоём произносили одну фразу, на ходу дополняя её и внося уточнения.

— Боже, какое варварство! — Василиса всплеснула руками. — В наш просвещённый век торговать людьми! Бедная ваша матушка. Директор цирка, надеюсь, получил по заслугам?

Близнецы снова переглянулись — как будто ведя между собой диалог, не слышный никому другому.

— Если бы матушка не захотела, никто бы её не украл, — сказал Леонид.

— Вы просто её не знаете, — кивнул Борис.

— Перед нашей матушкой ходят на задних лапах тигры и дикие львы.

— И директор цирка ходил так же.

— Но со стороны матушки, как и отца, это была любовь с первого взгляда! Увидев отца, она не устояла.

— На нём был белоснежный тюрбан, золотой парчовый халат и красные шаровары.

— Когда матушка закончила выступление, слуги отца забросали арену розами.

— Матушка страшно рассердилась и приказала убрать цветы, потому что животные могли пораниться.

— Но на самом деле ей было приятно! Когда отец сказал, что её украдёт, она заранее оговорила с директором цирка условия. Он ведь лишался своей лучшей артистки, матушка происходит из знаменитой цирковой династии. Ей не хотелось подводить директора.

— А отец ваш, вы говорите, — персидский шах? — вклинился в рассказ близнецов я. — Правильно я понимаю?

Пока шёл разговор, я успел достать папки с личными делами Распашных и просмотреть их. В графе «отец» у обоих стоял прочерк.

— Да, — в один голос объявили близнецы.

И посмотрели сначала на меня, а потом на Василису такими честными глазами, что мне всё стало ясно.

Больше я вопросов не задавал. В отличие от Василисы.

— Но, постойте, — недоуменно проговорила она. — Вы сказали, что выросли в гареме…

— Да, — уверенно сказал Борис.

— Так и есть, — подтвердил Леонид.

— Но ведь это должно означать, что ваша мать была… гхм… не единственной женой вашего отца?

Тут близнецы оскорбились.

— Конечно, не единственной!

— Разумеется, нет! У отца было девяносто шесть жён, матушка стала девяносто седьмой.

— И сразу же — любимой! Такого безупречного порядка, как при нашей матушке, не знал ни один гарем за всю историю Персии, уж поверьте. Спальню отца охраняли две белые тигрицы, любимицы матушки — Зита и Гита.

— Никто не мог войти к нему, кроме неё.

— А когда случился военный переворот, эти тигрицы нас спасли. Отец, вероломно преданный своим ближайшим помощником, погиб с оружием в руках. Зита и Гита тоже сражались до последней капли крови. А матушке вместе с нами удалось бежать.

— Её укрыли сторонники отца. Они же переправили нас в Россию и ходатайствовали относительно нашего принятия в кадетский корпус.

— Какая ужасная история, — содрогнулась Василиса. — А что теперь с вашей матушкой?

— О, тот негодяй, из-за которого погиб отец, и сам правил недолго, — беспечно махнул рукой Борис. — А потом произошёл новый переворот, в Персии это обычное дело. И матушке больше не нужно было скрываться. Новый шах, соратник отца, просил её стать его женой, но матушка не согласилась.

— Сидеть на одном месте ей наскучило, и сейчас у матушки свой цирк.

— Она гастролирует с ним по всей России и пишет нам нежные письма.

— Очень трогательно, — подвёл итог я. — А теперь, господа Распашные, прошу вас пройти со мной в переговорную комнату. Нам нужно обсудить детали командировки.

* * *

— Ну и что это было? — строго спросил у близнецов я, закрыв за собой дверь переговорной. — Для чего вы морочите головы сослуживцам персидским шахом? Какие ещё девяносто шесть жён⁈ В ваших характеристиках чёрным по белому написано, что вы родились в Тамбовской губернии. Хотя матерью действительно указана цирковая артистка Аграфена Распашная.

Борис развёл руками.

— Привычка, ваше высокоблагородие. Простите великодушно. Не привыкли мы девицам правду о себе рассказывать.

— А в романтическую чушь они верят с большим удовольствием, — ухмыльнулся Леонид.

— Возможно. Но я-то не девица! И Соболев с Черновым тоже.

— Так у вас наши характеристики перед глазами, господин Корш о нас всю подноготную знает. Соболеву мы, ещё когда знакомились, о себе рассказали. А Яшке любые байки полезно послушать, пускай опыта набирается.

— Матушка наша действительно знаменитая дрессировщица, после смерти деда цирк достался ей. Никто так, как она, с тиграми да львами управляться не умеет. Ни родные братья, ни старшие сыновья, когда подросли — никто Аграфену Распашную не перещеголял. То, что она гастролирует по всей стране, — чистая правда.

— И матушка действительно пишет вам нежные письма?

Распашные снова переглянулись, но теперь уже с некоторым смущением.

— Мы в детстве озоровали сильно, — признался Борис. — Да ещё способности к магии у нас проявились.

— Матушка бранилась, что это в отца, но кто наш отец — не говорила.

— Заклинаниям нас не учили. Да и некому было, откуда в цирке маги? Только один и был, старый пьяница-фокусник.

— Бывший боярин, в своё время остался без гроша. Энергии его Истока только на фокусы и хватало. Он карточными колодами жонглировал, в зрителей их запускал, а потом загаданные карты вытаскивал.

— Вот это заклинание мы и подсмотрели.

— А у воздушных гимнастов был аттракцион, «Небесная мистерия». Оборудование работало на малахириуме. Трапеции поднимались и опускались, качели по арене перемещались, канат регулировался. Цирк у деда богатый был.

— Когда мы разузнали, как это работает, дотянулись до энергии малахириума.

— И подняли вверх цирковой шатёр прямо во время представления.

— Но получилось немного неудачно, мы с заклинанием напутали. В шатре разбушевался ветер. Со зрителей шляпы посдувало, дамам юбки задрало, с супруги околоточного надзирателя парик улетел.

— Ух она вопила! — воскликнул Борис. — До сих пор эти вопли вспоминаю как самую волшебную музыку. Премерзкая была тётка.

— Но матушка после этого сказала, что сил её больше нет, и отвезла нас в кадетский корпус, — вздохнул Леонид.

— Вся труппа, когда нас провожала, крестила вслед — только бы взяли! Только бы мы назад не вернулись.

— Чтобы уж больше никто в волшебный ящик вместо белого кролика не подкладывал чумазого поросёнка.

— И портрет городского головы, который велено было в конце представления из-под купола опускать, не подменял на плакат с голой девкой.

— У матушки был знакомый, который сделал нам протекцию. Нас проверили на способности к магии и приняли в кадетский корпус, — закончил Леонид.

— Вот и вся история, ваше высокоблагородие. Честью клянёмся, на сей раз правда — от первого слова до последнего, — заверил Борис.

— Н-да, — только и сказал я.

* * *

Остаток дня я провёл, занимаясь оформлением документов для командировки и давая указания Соболеву с Василисой — чем им заниматься в отсутствие меня и близнецов. А сам думал о том, что командировка в Самарканд продлится никак не меньше месяца, и надо бы предупредить об этом Лизу. Мне очень хотелось попрощаться с ней лично, а не письмом.

Звонить Лизе напрямую я не рисковал. Корш недвусмысленно дал понять, что любой телефонный разговор великой княжны может быть прослушан как Тайным приказом, так и нашим ведомством — для её же блага, разумеется. Связь мы договорились держать через Агнессу Леопольдовну. Она не того полёта птица, чтобы люди Одоевского не спускали с неё глаз.

Я пытался дозвониться до Агнессы несколько раз, начиная с обеда, но телефонистка неизменно говорила, что трубку на том конце не берут.

Что же делать? И тут я вспомнил о своём соседе, генерале Репнине. Если не ошибаюсь, его старинная симпатия в отношении Агнессы Леопольдовны обрела вторую молодость. Быть может, он знает другой способ связаться с подругой…

Ободрённый этой мыслью, автомобиль я поставил, не доезжая до нашего дома, перед особняком генерала. Взбежал на крыльцо и постучал в дверь бронзовым молотком.

— Их превосходительство отсутствуют, — сообщил мне открывший дверь слуга — пожилой, как сам генерал. Репнин говорил, что когда-то он был его денщиком.

— Вот как? — вздохнул я. — Очень жаль. Не подскажешь, как скоро он вернётся?

Честное слово, я этого не хотел! Захребетник называл то, что происходило со мной, загадочным словом «профдеформация». Мой взгляд сам, помимо воли, выхватывал из окружающей обстановки нехарактерные для неё детали.

И сейчас я увидел, что калоши генерала, якобы отправившегося на прогулку, стоят на привычном месте под вешалкой. Хотя Репнин надевал их неизменно, в любую погоду!

А на самой вешалке рядом с верхней одеждой Репнина висели знакомый кружевной зонтик и дамская летняя накидка.