Глава 9 · Танатолог

О том, что судьбой арестованного Якова Чернова интересуется Тайный приказ, сообщать Ловчинскому я, в соответствии с распоряжением Корша, не стал. Просто сказал, что Иван Карлович просит уделить этому расследованию особое внимание, всё-таки не каждый день у нас прямо на улицах волколаки перекидываются. В связи с чем начальник попросил подключиться меня.

Ловчинский обрадовался.

— Что, Миша, — ухмыльнулся он. — Давненько мы не работали вместе?

— Да не говори, — покачал головой я. — В последнее время всё, что успеваем, — поздороваться на бегу. Расскажи хоть, как дела у тебя? Как Мария?

— О, вот уж у кого жизнь ключом бьёт, — рассмеялся Ловчинский. — Да так, что и по мне прилетает. Она роман писать затеяла, представляешь?

— Да что ты говоришь! И о чём же?

Ловчинский поморщился.

— Да муть какая-то. Что-то там про бедную учительницу. Как она, сиротка, росла сперва у родственников, потом в пансионе, и все её обижали. А потом устроилась на службу к какому-то боярину. И в усадьбе этого боярина черт-те что творится. То вопли по ночам, то двери хлопают, то служанка подозрительная туда-сюда шастает. Оно бы ничего, сочиняй да сочиняй, коли охота. Но ты понимаешь — привычку завела меня заставлять слушать то, что написала! А меня, хоть убей, больше чем на десять минут не хватает, засыпать начинаю. Она, конечно, обижается. Вот у Колобка пару уроков думаю взять. Он умеет дрыхнуть незаметно и храпеть неслышно…

Болтая, мы спускались из своего кабинета в подвал. Володя наконец закончил возню с документами по передаче дела Якова Чернова из полиции нам.

Чернов, взъерошенный и угрюмый, был похож на кого угодно, только не на опасного преступника. Он сидел на узкой кровати, прислонившись к стене и подтянув колени к подбородку. Смотрел в одну точку перед собой и мыслями был где-то далеко.

— Тук-тук, — негромко окликнул Ловчинский.

Мы с ним подошли к решётке, отгораживающей камеру. Чернов на кровати вздрогнул и обернулся.

— Куда меня? — глядя на нас, горько спросил он. — На каторгу? Или?.. — Он обвёл пальцем шею, изображая верёвку.

— Не дождёшься, — буркнул Ловчинский. — Ишь, разбежался!

Он, гремя ключами, отпер дверь. Вошёл и сел на единственный табурет. Я прислонился к стене позади него.

— Экий ты, Чернов, скорый! — продолжил Володя. — К твоему сведению, на каторгу, а тем более на виселицу, за здорово живёшь не отправляют. Сначала следствие должно пройти, потом суд.

— Да чего меня судить? — скривился Чернов. — Зачем время тратить? Я — оборотень, волколак! Когда переметнусь, себя не контролирую. Ну и, стало быть, это я… Машу.

Голос у него дрогнул. Парень закрыл лицо руками.

— Повесьте меня, и всё! — сдавленно прохрипел он. — Зачем сюда посадили, чего жилы тянете⁈

— А ну, прекрати истерику, — холодно сказал я. — Ты что, не услышал Владимира Сергеевича? Ты здесь сидишь потому, что идёт следствие. Его цель — отыскать преступника. Ты не обвиняемый, ты — подозреваемый! А для того чтобы снять с тебя подозрения, нам нужно во всём разобраться.

Чернов недоверчиво посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Ловчинского.

— А вы не врёте? Правда хотите разобраться?

Ловчинский вздохнул.

— Вот что, братец мой. Если ты думаешь, что у нас с Михаилом Дмитриевичем других дел нет, кроме как глупых мальчишек уговаривать, глубоко заблуждаешься. Один раз я тебе скажу, больше говорить не буду. Да, правда! И чем точнее ты сейчас ответишь на наши вопросы, чем подробнее всё расскажешь, тем лучше. Уяснил?

Чернов шмыгнул носом, отёр проступившие слёзы и кивнул.

— Поехали, — начал Ловчинский. — Ты был знаком с убитой, верно?

— Да. — Чернов опустил голову. — Мы на заимке жили, у отца моего лесопилка там. Мы — это наша семья, — пояснил он. — А Маша — в селе, где обычные люди. Вы не подумайте, мы не какие-то там! Мы с людьми дружно живём. В село в лавку ходим, в церковь. Дети — в школу, чтобы читать-считать учиться. А люди к нам на лесопилку приезжают, у отца хороший лес. С Машей мы дружили, ещё когда малые были. Потом, как подросли, я за ней ухаживать пытался, но Машка нос высоко задирала. Не потому, что я такой, просто она к себе парней вообще не подпускала. Говорила, что наша глушь — не для неё; её, мол, столица ждёт. Семья у них большая, но папаша помер три года назад. А мать, как Машка в Москву сбежала, перекрестилась — одним ртом меньше. А если в Москве хорошо устроится, то, глядишь, и помогать будет. Когда она сбежала, я хотел следом ехать, да батя не отпустил.

— Когда уехала Мария? — спросил я.

— Давненько уж. Ещё зимой, после Рождества. А я только весной выбраться сумел, Маша к тому времени уже два письма матери прислала. Писала, что нашла хорошее место в прачечной, на гладильной машине. Посылка от неё пришла: мамке платок, меньшим братьям-сёстрам пряники. А я на конверте обратный адрес подглядел, откуда писано. И когда в Москву приехал, знал, где её искать.

— То есть отпустил тебя батя? — уточнил Ловчинский.

— Не, — Чернов вздохнул. — Он у меня строгий, не уломаешь. Я тайком сбежал. Он поначалу на меня в письмах ух ругался! После-то уж, как понял, что всё равно не вернусь, перестал.

— Где ты работаешь?

— На бойне у купца Саврасова. Приказчик на меня не нарадуется. — Чернов невесело усмехнулся. — Силы много, туши разделывать могу хоть с закрытыми глазами. И мне хорошо, обрезками всегда сыт.

— Хозяин знает, кто ты?

Чернов набычился.

— Шутить изволите, ваше благородие? Конечно, нет. Я здесь с весны живу, понял уж, что Москва — не наше село. Там-то люди к нашему брату привычные. А здесь чуть что — давай городового звать.

— Действительно, — фыркнул Ловчинский. — Подумаешь, большое дело — перекинувшийся волколак! А живёшь ты где?

— Там, — Чернов неопределённо махнул рукой. — Неподалёку от Маши. Я как в Москву приехал, первым делом её отыскал.

— Вы встречались? — спросил я.

Чернов понуро вздохнул.

— Не… То есть я-то к ней ходил. Цветы дарил, подарки на праздники. То так, то сяк её уговорить пытался со мной гулять. А она — ни в какую! Отстань, говорит, не для того я в Москву сбегала, чтобы за своего деревенского замуж выходить.

— Но тем не менее надежды ты не терял, — сказал Ловчинский.

Чернов шмыгнул носом.

— Ну да. Думал, рано или поздно должна у неё эта дурь пройти. И вчера вот тоже… С цветами к ней шёл.

— С цветами? — удивился я. — Я думал, вас раздражают запахи.

Чернов покачал головой.

— Не все. Которые не сильные — ромашки там, колокольчики, — ничего.

— Ясно. Во сколько ты пришёл к Марии?

— Рано утром. Хотел застать до того, как на работу уйдёт. И в воскресенье позвать на Девичку на каруселях кататься. Пришёл, а хозяйка говорит: нету её. Дома сегодня не ночевала. Как ушла, говорит, вчера, так и не приходила. Я спрашиваю — где ж пропала-то, а хозяйка говорит: моё какое дело, я за жильцами не слежу. Ступай, говорит, покуда городового не позвала, ходют тут всякие! Ну и вытолкала меня. Я ушёл. Думаю, пойду той дорогой, которой Маша на работу ходит, вдруг столкнёмся.

— Она так и работала в прачечной? — спросил я.

— Ага. Нравилось ей место, платили хорошо. И вот я, значит, шёл и вдруг запах почувствовал.

— Что за запах? — быстро спросил я.

— Её. — Чернов опустил голову. — Маши… Ни с кем бы не спутал. Думаю — где-то рядом она! Бросился в переулок, за угол свернул. А там… — Он отвернулся. Справившись с собой, глухо проговорил: — Вы ж поймите! Я ведь, когда к ней кинулся, ещё не знал ничего! Думал, она жива. Схватил Машу, разглядывать начал, дыхание слушать. А когда понял, что всё, не помочь уже — завыл. На мой крик люди и прибежали. Видят — я на земле сижу, а на коленях у меня мёртвая девушка. Ну и давай орать: «Убил, убил!» Городового позвали… А дальше вы знаете.

— Знаем, — подтвердил Ловчинский. — Но скажи мне сам: как можно было тебя не арестовать? Если ты сидишь над растерзанным телом, с руками по локоть в крови?

— Не был я по локоть в крови, — огрызнулся Чернов.

— Как это — «не был»? — удивился я. — Мы тебя своими глазами видели! И ты ведь сам говоришь, что схватил убитую?

— Ну, схватил! Но крови там почти не было, я самую малость запачкался. Тогда внимания не обратил, а сейчас, как вы сказали, вспомнил.

Мы с Ловчинским переглянулись.

— А мы ведь место преступления толком не осматривали, — негромко заметил я. — И убитую тоже. Когда этот дурень перекинулся, не до того стало.

— Угу, — кивнул Ловчинский. — Сейчас займёмся. Всё отработаем, как по циркуляру положено. А ты вот что, Чернов! Коли говоришь, что грамотный, сейчас тебе принесут карандаш с бумагой. И давай-ка: пиши во всех подробностях то, что нам рассказал. Если ещё какие детали вспомнишь, тоже пиши. Торопиться тебе некуда, излагай чётко и последовательно. Понял?

— Понял. Вы найдёте того, кто убил Машу? — Чернов мягко, по-звериному спрыгнул с кровати на ноги и подошёл к нам. — Я бы сам отыскал, да меня здесь держат!

Я вздохнул.

— Ну чего ты несёшь? Как бы ты его отыскал? Даже с твоим нюхом, даже по свежему следу — в таком огромном городе это нереально.

— Искать — наша работа, — добавил Ловчинский. — Найдём! И не таких находили.

* * *

Первым мы посетили паталогоанатома.

— Что скажешь, Самуил Рудольфович? — спросил Ловчинский крошечного сухонького старичка в огромных очках.

Тело убитой, накрытое простынёй, лежало на металлическом столе. Старичок сидел за письменным столом у окна и заполнял бумаги.

— Скажу, Володечка, что случай весьма любопытный.

Самуил Рудольфович оторвался от своего занятия. Он положил ручку на подставку, поправил очки и посмотрел на нас.

— Тело почти обескровлено, но выглядит на удивление опрятно. Кожа девушки чистая, почти без следов крови. Раны, нанесённые жертве, безусловно, несовместимы с жизнью, и убийца пытался убедить нас, что умерла она из-за них. Однако если бы девушку действительно растерзали, картина была бы иной, уж поверьте моему опыту.

Мы с Ловчинским переглянулись.

— Убийца знал, что за жертвой ухаживает волколак, и попытался свалить убийство на него? — сказал я.

Ловчинский пожал плечами.

— Может быть и так.

— Кроме того, — продолжил Самуил Рудольфович, — в теле присутствуют остаточные признаки магии.

— Вы, наверное, хотели сказать «на теле»? — поправил я.

— Я, Михаил Дмитриевич, всегда говорю только то, что хочу сказать, — обиделся старик. — Неточности формулировок не допускаю. Нет, именно внутри тела! Если вы приглядитесь как следует, увидите сами. Следы пока не исчезли, время у вас есть.

Мы с Ловчинским вооружились «регентами».

— Что за ерунда? — обескуражено пробормотал Ловчинский.

Я испытал схожие чувства. Сквозь «регента» видел, что тело девушки едва заметно светится. Но…

— Да, и впрямь очень странно! Если бы Свонкина владела магией и использовала её незадолго до смерти, свечение выглядело бы иначе. Оно было бы сосредоточено на руках, а не разлито по всему телу — это во-первых.

— А во-вторых, здесь какая-то неочевидная магия, — проворчал Ловчинский.

Это я тоже заметил. Спросил у Захребетника:

«А ты чего молчишь?»

«Фу, — брезгливо прокомментировал он. — Ну и дрянь!»

«О чём ты?»

«О магии, которой её пропитали. Редкостная пакость, аж с души воротит».

«Пропитали? — переспросил я. — Как это?»

«Да откуда я знаю как? Может, кормили. Может, в ванне замачивали. Фантазии вашему брату не занимать».

«А зачем это делали?»

«Понятия не имею. Я не человек».

Захребетник обиженно замолчал.

— Что, Володечка, удивил я вас? — спросил патологоанатом.

— Удивили, — признал Ловчинский. — А схожих случаев вы не припомните? У вас же большой опыт!

— Увы, — Самуил Рудольфович развёл руками. — Ничего похожего встречать не доводилось.

— Жаль. Ну что ж, спасибо и на том. Отчёта от вас ждём, как обычно. А если заметите что-то ещё…

— Непременно сообщу. Хотя вряд ли, конечно. Если я не буду знать, что искать. — Самуил Рудольфович посмотрел на нас так, будто пытался на что-то намекнуть. — Вот если бы мне было позволено… Хотя бы в исключительных случаях…

— Нет, и не думайте, — отрезал Ловчинский. — Самуил Рудольфович, ну сколько можно! Сколько уж вы прошений писали, и каждый раз вам отказывают. А я в таких делах вообще ничего не решаю, моё дело маленькое.

— Так-таки и маленькое? — Самуил Рудольфович хитро прищурился и посмотрел на меня. — А быть может, Михаил Дмитриевич за меня замолвит словечко? Он начальник боевого отдела, многократно отличавшийся при исполнении служебного долга. Господин Корш должен прислушаться. А, Михаил Дмитриевич?

Я пожал плечами.

— Не понимаю, простите. О чём речь?

— Идём, Миша! — решительно оборвал беседу Ловчинский.

Он взял меня за рукав и потащил к выходу.

— Подумайте над моим предложением, Михаил Дмитриевич! — высунувшись из кабинета в коридор, прокричал нам вслед Самуил Рудольфович. — Вы не пожалеете, уверяю вас!

* * *

— Чего он от нас хочет? — недоуменно спросил я Ловчинского, когда мы поднимались по лестнице.

— Да ну его, — буркнул Володя. — Он не только от нас, ко всем лезет. Пытается выбить из начальства согласие на оживление мертвецов.

— Чего⁈ — изумился я.

— Чего, чего… Рудольфыч — танатолог, — проворчал Ловчинский. — Сам себя так называет, мы уж даже слово выучили. Он бывший университетский профессор, медицину преподавал. Куча научных статей у него, книги писал, эксперименты ставил. И однажды до того доэкспериментировался, что научился покойников поднимать. Ненадолго вроде, но всё же. Ну и, понятное дело, кто-то бдительный донос накатал. Это давно было, я тогда ещё в Коллегию не пришёл, мне Цаплин рассказывал. Он это дело и расследовал. Выяснил, что Рудольфыч работал без жертвоприношений и прочей дряни, корыстных целей не имел — чисто научный интерес. В общем, от каторги профессора отбил, условно ему дали. Но с университетской кафедры попёрли, конечно. И Цаплин уговорил Афанасия Архиповича, чтобы Рудольфыча к нам взять. С тех пор работает, нареканий нет. Даже магичить ему разрешили, хоть и с ограничениями. А он, вишь, не угомонится никак. Всё рассказать пытается, как бы мы тут все хорошо зажили, кабы ему позволили покойников поднимать. Какая, мол, польза была бы в нелёгком дознавательском деле! Каждый месяц начальству прошения подаёт.

— Н-да, — только и сказал я.

«Ну вот, Миша, — загоготал Захребетник. — А ты Овечкина на службу брать не хотел! Цаплин, вон, некроманта — и того к делу пристроил. У нас ничего не пропадает!»