Глава 10 · Проклятый старый дом

— А вот тебе и ещё одно подтверждение, что мальчишка сказал правду, — проговорил я, когда мы прибыли на место преступления.

Здесь ничего не изменилось. Та же грязь, те же обшарпанные стены и слежавшийся мусор. У дальней стены что-то белело. Подойдя ближе, я увидел затоптанные в землю ромашки.

Сердце кольнуло. Я стиснул зубы. Постарался отогнать от себя воспоминание о том, с каким отчаянием бросился к нам Чернов. Эмоции сейчас — лишнее. Сейчас надо сосредоточиться на деле.

— Крови действительно почти нет. Патологоанатом прав: при тех ранах, которые нанесли девушке, её должно быть гораздо больше.

Ловчинский приподнял брови:

— Хочешь сказать, что её убили не здесь?

— Вероятнее всего. Хотел бы я знать, что за нечисть к этому руку приложила!

Ловчинский покачал головой.

— Не спеши судить, Миша. Велика вероятность, что первое решение было верным, и эта нечисть сейчас сидит у нас в подвале.

— То есть ты Чернову не поверил? Ты думаешь, он врёт?

Ловчинский вздохнул.

— Ох, Миша… Пойми: как бы ни был Чернов похож на нас с тобой, он всё же не человек. Он оборотень. А что происходит с оборотнями, когда перекидываются, — на этот вопрос самые лучшие из них, самые зрелые и здравомыслящие ответить не могут. Просто потому, что не помнят, они в этот момент в другое существо превращаются. А Чернов — пацан зелёный. Он может самым искренним образом верить в то, что говорит правду. А на деле — отшила его девка, он взбесился, перекинулся и её разорвал. Когда пришёл в себя, увидел, что над телом сидит. В башке с горя щёлкнуло, и он просто забыл, что перекидывался. Вот тебе и вся история. Старая как мир, ничего нового.

Я покачал головой:

— Не сходится. Если бы Чернов Свонкину разорвал, в крови тут было бы всё. Земля, стены, сам оборотень, в конце концов! А у него только руки запачканы были, и то несильно. И здесь крови почти нет.

— Ну вот это главная загвоздка, согласен, — буркнул Ловчинский. — И зацепиться не за что. Магические следы убийцы, получается — только те, что на теле Свонкиной. Здесь если и было что-то, сейчас уже ничего не осталось.

— Значит, зацепки искать надо не здесь, — подвёл итог я. — Давай начнём с мотива. Почему убили Свонкину? Твою версию — убил Чернов на почве ревности — пока отложим. Грабёж тоже исключается, брать у неё нечего. Остаётся кто-то, преследовавший цели, для нас пока не очевидные. Но я думаю, что убийца девушку знал.

Ловчинский кивнул.

— Согласен. Идём опрашивать домашних. Глядишь, прояснится что-то.

* * *

Место, где проживала покойная Мария Свонкина, представляло собой дешёвый доходный дом. Полы в доме скрипели, окна не мыли, кажется, ни разу со дня постройки, электрического освещения не было, пахло нищетой и затхлостью. Я подумал, что зимой тут, должно быть, ещё и холодно.

— Девица была с виду вроде приличная, — бухтела хозяйка дома, карабкаясь с нами по грязной лестнице на второй этаж, где снимала комнату Мария Свонкина. — Вина не пила, мужиков не водила, оплату если и задерживала, то ненадолго. Хотя, с другой стороны, кто их, нынешних, разберёт? Кавалер ейный, который её убил, тоже с виду парень как парень. День-деньской тут рядом с домом ошивался, я бы и не подумала никогда! А он, вишь, чудовищем оказался. В клочья её порвал.

— Это пока всего лишь предположение, — сухо сказал я. — Убийства никто не видел, вина Чернова не доказана.

Хозяйка всплеснула руками.

— Да чего же доказывать? И так всё ясно. Приревновал да убил.

— Приревновал? — быстро спросил Ловчинский. — К кому?

Мы вошли в комнату. Н-да. Дом Дюдюкиной в Туле по сравнению с этими апартаментами — царский дворец. Всё, что влезло в тесную комнатушку, — кровать, сундук для одежды, колченогий стул да табурет с тазиком для умывания.

На окошке висела кисейная занавеска. Стены украшали картинки, вырезанные из журналов. Мария Свонкина всеми силами пыталась создать в своём убогом жилище подобие уюта.

— Да вроде был у неё какой-то. — Хозяйка грузно плюхнулась на кровать и наблюдала оттуда, как мы осматриваем комнату. — В последние дни она радостная ходила. И мне сказала: ищите, мол, Ненила Спиридоновна, нового жильца. Я, мол, до конца месяца отсюда съеду.

— И что же вы? Начали искать? — спросил я.

Хозяйка махнула рукой.

— Да вот ещё. Я чай не девка, чтобы в сказки верить. Рассказать вам, сколько их тут таких побывало — которым кавалеры обещали золотые горы и луну с неба в придачу?

— А что это за кавалер-то был? Вы его видели?

— Нет, — досадливо сказала хозяйка. — Не видала. Она говорила, что богатый и чуть ли не с титулом, сюда ему ходить невместно.

— Ясно, — буркнул Ловчинский.

Осмотр комнаты ничего не дал. Соседи Свонкиной, опрошенные нами, о её загадочном кавалере, как и квартирная хозяйка — слышать слышали, но видеть ни разу не видели.

— Значит, он специально тут не мелькал, — сказал я. — Если бы мелькал, о его существовании знали бы не только домашние, но и Чернов. И уж этот нам про соперника непременно рассказал бы.

— А может, этот так называемый кавалер потому здесь не мелькал, что он плод воображения Свонкиной, — проворчал Ловчинский. — Молодые дурочки любят себе богатых женихов выдумывать. И чтобы непременно с титулом.

Я вздохнул.

— Ладно. Идём в прачечную, где она работала. Может, там что-то узнаем.

Но в прачечной нас ждал сюрприз. Хозяин, пожилой опрятный дядька в белом фартуке, фамилию Марии Свонкиной вспомнил не сразу. Потом, наморщив лоб и почесав в затылке, сказал, что да — работала у него такая. Но давно, еще зимой. И недолго. Месяца не проработала — уволилась.

— Почему? — спросил я.

Хозяин развёл руками.

— Да откуда же мне знать? Просто пришла да попросила: рассчитайте, мол.

Мы с Ловчинским переглянулись.

Очень интересно! Получается, что из прачечной Свонкина уволилась полгода назад, но никому об этом не сказала.

Мы беседовали с хозяином в небольшом помещении, где две девушки, глядя на пришитые в уголках метки, раскладывали по стопкам выглаженное бельё.

— Да как же вы её не помните, Федот Евсеевич, — влезла в разговор одна из девушек, подвижная востроглазая толстушка. — Маша Свонкина — это ведь та, которую давеча на Хитровке убили! У нас Бокова Анфиска там неподалеку живёт, рассказала. Жених Машкин оборотнем оказался. Представляете, страсть какая?

— А ну, не болтай, — прикрикнул на девушку хозяин. — Вам бы только языки чесать!.. Ничего я вам сказать не могу, господа хорошие, — поворачиваясь к нам, закончил он. — Даже не помню толком эту Свонкину. Девка как девка, ничего особенного.

— А с тех пор, как Свонкина уволилась, вы её не встречали?

Хозяин покачал головой.

— Нет. Хотя если бы и встречал, вряд ли бы запомнил.

* * *

— Вот что я тебе скажу, Миша. Пообедать нам надо, — объявил Ловчинский, когда мы с ним несолоно хлебавши вышли из прачечной. — Во время еды всегда умные мысли приходят.

— И ты наверняка знаешь где-нибудь неподалеку отличную ресторацию, — усмехнулся я. — Угадал?

— Ох, господин Скуратов, ничего-то от вас не скроешь! Не то чтобы неподалеку, на Хитровке приличных заведений не водится. Но ты ведь на автомобиле, быстро доедем.

Ответить я не успел.

— Господа! Постойте, господа!

Мы обернулись. За нами бежала толстушка из прачечной.

— Ох, — остановившись, девушка выдохнула и вытерла лицо уголком косынки. — Как вы быстро ходите, насилу догнала! Я при хозяине говорить не хотела. Он у нас строгий, не любит, когда болтают.

— Ничего. Зато мы очень любим, — ободрил девушку Ловчинский. — А в некоторых случаях за болтовню ещё и платим. Что ты хотела рассказать?

— Про Машу Свонкину. Это правда, что её жених убил? — девушка впилась в нас любопытным взглядом.

— Пока неясно, ведётся следствие. А что?

— Да интересно же! Чай не каждый день твоих подружек убивают.

— А вы дружили со Свонкиной? — спросил я.

— Ну, так… — Девушка помялась. — Она хорошая была, но толком мы не успели подружиться. Маша быстро уволилась. По секрету мне сказала, что хорошее место нашла, горничной в богатом доме. И хозяин уж такой красавчик, просто чудо! И на неё, кажется, глаз положил.

— А почему это был секрет? — удивился я. — Почему Маша никому, кроме тебя, об этом не рассказала?

— Ну… — Девушка задумалась. — Чтобы не завидовали, наверное. Не сглазили… Не знаю, я тогда не спросила. А в другой раз Машу уже только весной увидела.

— Весной? — переспросил Ловчинский. — Когда именно? В начале весны, в конце?

— После Пасхи, тепло уже было.

— А где ты её встретила?

— То-то и оно! Вон там, — толстушка махнула рукой в сторону.

Мы с Ловчинским одновременно обернулись. Девушка указывала на двухэтажный каменный особняк, стоящий поодаль. За этим домом переулок заканчивался, дальше начинался пустырь.

— Там? — Ловчинский с удивлением присмотрелся. — В этом доме?

— Нет, что вы! Этот дом заколоченным стоит уж сколько лет. Я оттого и удивилась. Задержалась в прачечной, после праздника у нас всегда работы много. Степан Евсеевич, правда, не обижает, сверхурочные платит как договорено. А у меня мать больная, каждая копейка на счету. И вышла я с работы уже чуть ли не за полночь. Хоть и май, ночи не такие тёмные, а идти всё равно боязно. И я чуть не бегом бежала, чтобы поскорее из переулка выбраться да на улице оказаться. И вдруг вижу: навстречу кто-то идёт! У меня аж сердце заколотилось. Кто тут, думаю, по ночам бродить может? Все добрые люди об эту пору спят! Собралась было назад в прачечную бежать, и вдруг песню услыхала.

— Песню? — уточнил я.

— Да-да! Этот, который идёт, напевает. И голос не мужской, а девичий. Тут у меня от сердца отлегло. Бежать передумала, а скоро и голос узнала. Маша Свонкина! Идёт мне навстречу, будто не замечает. И так идёт беспечно, словно не ночь-полночь кругом, а светлый день — ни воров, ни хулиганов не боится. Поёт себе да поёт, будто на гулянье собралась. Я говорю: здравствуй, Маша! Ты что тут делаешь в такой час? А она мне даже не удивилась, хотя мы уж сколько не видались. Здравствуй, говорит, Дуня. Кошку ищу. Кошка у меня пропала. Рыжая с белым пятнышком, не встречала ты? Я говорю: нет, не встречала. И зачем же ты её ночью ищешь? Их, кошек, ежели где схоронятся, то днём-то поди найди! А она засмеялась и говорит: ничего, мол, моя кошка такая, что непременно найдётся. И дальше пошла, будто мы каждый день видимся и разговаривать нам не о чем! Я даже обиделась маленько. Спросила вслед: как живёшь-то, Маша? Что там твой красавчик из богатого дома? А она обернулась и говорит: хорошо живу. Ты вот, Дуня, даже знать не знаешь, как бывает на свете жить хорошо! И снова смеётся. И видно, что не обманывает, ей и вправду хорошо, да только я от этих слов струхнула. В тот момент как раз луна вышла, светит на Машу. А лицо у неё бледное-бледное, как у покойницы. А платье белое, будто под венец собралась, и от этого почему-то ещё страшнее. И смех такой… Словно у помешанной. Я потом уж подумала, что, должно быть, выпила она. А что вином не пахло — так ветер в другую сторону, вот я и не почувствовала. Потому что, господа хорошие, где же это видано, чтобы по ночам кошек искать?

— Нигде не видано, — согласился я. — Маша, ты говоришь, шла тебе навстречу?

— Ну да. Я почему и удивилась. В прачечной нет никого, все давно разошлись. Особняк Калюжных заколоченный стоял, ещё когда моя мамка молодой была. А дальше пустырь, там вовсе делать нечего.

— Угу. А Маша с пустыми руками шла? Или, может, несла что-то?

Дуня задумалась.

— Корзинка у ней была.

— Большая? — спросил Ловчинский. — Плетёнка, с какими на базар ходят?

— Нет-нет, — Дуня помотала головой. — Махонькая такая корзиночка, с цветочный горшок. А ручка высокая.

— А что в корзинке лежало, ты не видела?

Я спросил без особой надежды на ответ, но Дуня отрапортовала бодро:

— Приметила. Пузырёк оттуда торчал. Другого ничего не видала, а пузырёк хорошо запомнила. Знаете, как в аптеках микстуру продают: горлышко холстиной замотано и бечёвкой перевязано. Я ещё спросить хотела — болен, что ли, кто? — да не успела. Маша быстро ушла, мы и не разговаривали толком.

Мы с Ловчинским расспрашивали словоохотливую девушку ещё с четверть часа, но больше никаких подробностей она не вспомнила. Получив от нас честно заработанный рубль и обещание непременно поймать убийцу, Дуня убежала.

— Интересные дела, — проворчал Ловчинский. — То у этой Свонкиной жених из богатого дома, то она по ночам шляется с аптекарской корзинкой…

— Корзинку, кстати, надо взять на заметку, — сказал я. — И окрестные аптеки опросить. После Пасхи не так уж много времени прошло, вдруг кто-то вспомнит Свонкину.

— Это непременно, — кивнул Ловчинский. — А сейчас понять бы, какого чёрта она тут делала ночью? Не в самом же деле кошку искала.

Мы подошли к заколоченному особняку. Каменный, крепкий, он и сейчас смотрелся внушительно — хотя выглядел давно заброшенным.

Забор соседи растащили на дрова, остались только железные столбы. Краска на фронтоне и колоннах облупилась, ступени крыльца прогнили, даже замок на двери проржавел. Палисадник зарос крапивой и бурьяном.

— Ты знаешь что-нибудь про этот дом? — спросил я.

— Калюжных? — Ловчинский пожал плечами. — Знаю то же, что и все. Когда-то богатое семейство было — хотя, по слухам, не самые милые люди. Чайную мануфактуру они держали. А потом отчего-то дела кувырком пошли. Последний хозяин то ли застрелился, то ли повесился, наследников не осталось. После этого дом вроде бы государевой казне отошёл. Но тут уж, сам понимаешь, не поручусь, проверять надо. А что? Неужели ты думаешь, что Свонкина для чего-то пробиралась в этот дом?

— Я думаю, что все, кто её знал, были абсолютно уверены, что она продолжает работать в прачечной, — глядя на заколоченную дверь, медленно проговорил я. — А это значит — что? Это значит, что Свонкина каждый будний день с самого утра уходила куда-то сюда. Я думаю, что Чернов не раз провожал её чуть ли не до дверей, и если бы она ходила куда-то ещё, об этом знал бы. Но Чернов абсолютно уверен, что Свонкина работала в прачечной. Хотя там она не появлялась с зимы, и никто из девушек, кроме этой Дуни, на которую наткнулась случайно, её не видел… Хм-м! А ну, идём.

Я, а за мной недоумевающий Ловчинский, вернулись к прачечной. Просторный двор перед ней и справа от неё был весь завешан бельём — так, что даже самого строения не разглядеть.

— Смотри, — показал я. — Допустим, что Свонкина сюда действительно приходила. Но шла она дальше в прачечную или нет — с дороги не видно, всё загораживает бельё. Ты ведь меня не видишь?

Говоря, я на ходу скрылся за развешанными простынями.

— Нет, — откликнулся Ловчинский, оставшийся на дороге. — Но куда же она, по-твоему, шла?

Я, остановившись, присвистнул.

— Иди сюда. Покажу.