Глава 20 · Скоропостижно

Следующие дни на службе прошли в бумажной волоките. Мы писали бесконечные отчёты и рапорты, устанавливали личности колдунов из банды Наставника и отрабатывали их связи.

В четверг под конец рабочего дня меня вызвал Корш.

Я удивился — уже был у него сегодня и думал, что мы обсудили все насущные вопросы.

Когда, постучав в дверь кабинета, я не услышал ответ, удивился ещё больше. Постучал снова, громче.

— Входи, — донёсся голос Корша.

Я вошёл. И увидел, что начальник не сидит за столом, а стоит у окна, сцепив за спиной руки. Ещё одна неожиданность — никогда прежде Корш меня так не встречал.

— Присядь, Миша, — не оборачиваясь, глухо проговорил он.

— Что-то случилось, Иван Карлович?

Присаживаться я не спешил. Таким Корша ещё не видел и решил, что надо быть настороже.

— Увы.

Корш долго молчал. Потом глубоко вздохнул, как будто набирался сил. Обернулся, посмотрел мне в глаза и сухо, раздельно произнёс:

— Твой дядя Николай Никанорович Егоров скоропостижно скончался.

* * *

— Земля тебе пухом, Сыч, — горько сказал Корш. — Понимал я, что ты уже немолод и что когда-нибудь придётся. Но… Эх, да что тут говорить.

Мы подняли бокалы, на дне которых плескался коньяк. Выпили, не чокаясь.

В голове у меня мелькнула мысль, что никогда прежде на службе алкоголь я не употреблял. Мысль была дурацкая, и возникла она, должно быть, потому, что весть, услышанную от Корша, я пока ещё не осознал в полной мере.

Дядя умер. Его больше нет… Да ну, ерунда какая-то.

Недели не прошло, как я получил от него письмо! Он ни на что не жаловался. Словом не обмолвился, что плохо себя чувствует…

— Дядя ни на что не жаловался, — сказал я.

Корш развёл руками.

— Он бы не стал жаловаться, даже если бы был серьёзно болен. Для чего ему тебя беспокоить?

— Если бы он действительно серьёзно заболел, сообщил бы, — упрямо повторил я.

Корш вздохнул.

— Я понимаю, Миша, тебе сейчас тяжело. За тебя говорят эмоции. Но…

— Нет, Иван Карлович. Это не эмоции.

Я поднялся на ноги, прошёлся по кабинету. И понял вдруг, что скорбь действительно притупилась, отошла на задний план. Случилось это благодаря Захребетнику, или же я сам сумел взять себя в руки — не знаю. Но заговорил спокойно и твёрдо.

— Четыре дня назад я получил письмо от дяди. Совершенно обычное письмо, такое же, как всегда! Он шутил, спрашивал, как у меня дела. Сетовал на провинциальную скуку и обещал, что в конце сентября приедет в Москву развеяться, а заодно навестить меня.

— Вот как? — Корш тоже собрался. Взгляд его знакомо заострился. — Николай Никанорович собирался приехать?

— Да. Он не был болен и совершенно точно не собирался умирать! Прошу прощения, Иван Карлович, от кого вы узнали о его смерти?

— Мне сообщили из Госуправления. Как ты знаешь, с некоторых пор меня весьма интересует их деятельность. Моему источнику можно доверять. Кто-то из родственников Николая Никаноровича сообщил на службу — интересуясь прежде всего суммой, которую управление выделяет на похороны. Ну и, разумеется, адресом, на который следует отправить прошение о получении компенсации.

Я скрипнул зубами.

— Неприятно, — кивнул Корш. Он ещё сильнее нахмурился. — У Николая Никаноровича ведь нет прямых наследников?

— Насколько я знаю, нет. Он, по-моему, и женат никогда не был. Все родственники — плюс-минус такие, как я, седьмая вода на киселе.

— Архив, — сказал вдруг Корш.

Я удивился.

— Что, простите?

— Бумаги твоего дяди. До сих пор я думал, что его смерть — следствие естественных причин, человек он всё-таки немолодой. Но теперь, когда ты сказал, что Николай Никанорович собирался приехать в Москву… — Корш покачал головой. — Я тебе об этом не говорил, и он, насколько понимаю, тоже. И не только лишь в силу скромности, а просто потому, что за долгие годы отвык болтать о службе с кем бы то ни было. Твой дядя, Миша, когда-то ворочал очень серьёзными делами в Госуправлении. И даже после того, как вышел на пенсию, продолжал интересоваться многим. Его архив может содержать весьма интересные документы… Немедленно отправляйся к нему. Мы должны получить архив раньше, чем до него доберётся Госуправление.

— Сколько там бумаг?

— Полагаю, достаточно, чтобы десятка полтора людей в трёх губерниях потеряли сон. Сыч всю жизнь собирал этот архив. Донесения, письма, газетные вырезки, копии рапортов… Только поезжай не как сотрудник Коллегии, а как частное лицо, наследник Николая Никаноровича. Ты имеешь на это такое же право, как прочие его родственники. А они, судя по тому, что успели озаботиться суммой компенсации, в дом твоего дяди уже слетелись. — Корш вздохнул. — Запомни, Миша: родственники, алчущие наследства, это худший вид сыщиков. У них полно времени и совершенно нет совести.

* * *

Служебные дела я вновь перепоручил Соболеву. Софья Андреевна взяла билет на поезд до Тамбова, он отправлялся в десять часов вечера. Шёл со всеми остановками, но зато сегодня, а не через два дня. Дома я быстро собрался в дорогу — в последнее время это стало делом привычным.

Я прощался с Ириной Харитоновной и уже попросил её передать привет Зубову — он так рано домой не приходил, — когда на крыльце раздались знакомые шаги и в замке повернулся ключ.

Узнав, куда я собрался, Зубов объявил, что поедет со мной.

— Наследственные дела, Миша, это такая морока, что тебе непременно понадобится поддержка товарища, — объявил он. — Ты со мной в Архарово ездил, папеньку в чувство привести помог — так неужто я тебя брошу в такую минуту? Обожди, я быстро соберусь.

Спорить я не стал. Во-первых, знал, что бесполезно, а во-вторых, вдруг понял, что присутствию Зубова буду рад. Как любой хороший друг, он чувствовал моё настроение и знал, когда мне без поддержки не обойтись.

Пока Зубов собирал вещи и писал записку своему полковнику, я в ожидании рассеянно трепал по холке Принцессу.

Когда Зубов объявил, что готов и направился к двери, Принцесса его обогнала и встала впереди, демонстрируя намерение выйти из дома вместе с нами.

— И что это значит? Хочешь сказать, что одних ты нас не отпустишь? — спросил я.

Отвечать Принцесса не стала. Она просто толкнула дверь лбом.

Я развёл руками.

— Ну ладно, что с тобой делать. С извозчиком сама будешь договариваться!

Извозчик, к счастью, попался знакомый, меня и Зубова он возил уже не раз. Знал, что на чаевые мы не скупимся, и против присутствия в пролётке Принцессы не возражал.

Но пока я ждал Зубова, а потом мы вместе ловили извозчика, времени прошло довольно много. В итоге на вокзал мы прибыли за минуту до отправления поезда, по перрону бежали и вместо своего вагона первого класса запрыгнули в четвёртый, уже на ходу. Потом мы шли через весь поезд к своему вагону, пассажиры изумлённо смотрели на Принцессу, а она, уже привычная к путешествиям, невозмутимо помахивала хвостом.

Проводник в вагоне первого класса оказался большим любителем собак и Принцессе обрадовался. С неудовольствием он смотрел на Зубова — прорвавшегося в поезд без билета. Но денежная сумма, покрывшая стоимость билета вдвое, этот вопрос уладила быстро. Зубов разместился в свободном купе по соседству со мной. Проводник улыбался Принцессе шире, чем едущим в том же вагоне дамам, и до места мы добрались с полным комфортом.

Вечером следующего дня я постучал в двери знакомого особняка.

* * *

Старый камердинер дяди за то время, что мы не виделись, постарел ещё больше. Он сгорбился, осунулся, под глазами набрякли мешки.

На нас с Зубовым камердинер вначале посмотрел хмуро, но потом узнал меня и ахнул.

— Михаил Дмитриевич! Вы ли?

— Я, Лукич, я.

— Ух как возмужали — не узнать! Были-то юнец юнцом, а нынче… — Лукич всплеснул руками. — Вот что значит служить в Госуда…

— Т-с-с! — Я прижал к губам палец. — В доме есть кто-то, кроме тебя?

— А как же. — Лукич послушно понизил голос. — Поверите, Михаил Дмитриевич, я глазом моргнуть не успел, как слетелись! Откуда только узнали?

Я пожал плечами.

— От доктора, вероятнее всего. Ты ведь вызывал его?

— Послал за доктором, а как же. Когда Николай Никанорыч… — Лицо Лукича вдруг скривилось, в глазах показались слёзы. — Михаил Дмитриевич! Беда-то какая.

Старик горько разрыдался.

Я привлёк его к себе, забормотал успокаивающие слова. Понял вдруг, что он невысокого роста. Мне казалось, что выше…

«Это просто ты здоровый стал, — буркнул Захребетник. — Полтора года здесь не был».

— Извиняйте, Михаил Дмитриевич, что я так, — опомнившись и отстранившись от меня, пробормотал Лукич. — Как увидал вас, так прямо душа перевернулась! А то ж с этими-то, — он махнул рукой себе за спину, — разве же есть о чём разговаривать?

— Гхм. «С этими», значит… Вот что, Лукич. Проведи-ка нас пока к себе, на ту половину, где слуги живут. Не докладывай никому, что я приехал.

* * *

Вслед за Лукичом мы с Зубовым и Принцессой тихонько прошли в его комнату — небольшую, но чистую, аккуратно прибранную.

Лукич усадил нас с Зубовым на стулья, сам присел на кровать.

— Хоть родного человека увидал наконец, — пробормотал он. — Барин вас, Михаил Дмитриевич, уж так любил, так вами гордился! Мы со Степанидой господина доктора попросили, чтобы письмо вам отписал, сами-то неграмотные. Получили, стало быть?

— Получил, — не стал усложнять ситуацию я. — Видишь, сразу приехал.

Лукич тепло улыбнулся. И тут же всполошился.

— Ох, да что же это я расселся? Сейчас Степаниду кликну, чтобы чаю подала. Уж она рада будет! Да вы с вашим другом и голодные, поди, ведь только что с поезда? В столовой как раз ужинают.

Зубов при этих словах оживился, но я сделал ему знак: не встревай. За полчаса с голоду не помрёшь.

— Подожди с ужином, Лукич. Сначала расскажи, что тут у вас происходит. Это важно.

Услышав слово «важно», Лукич подобрался и сдвинул брови. Не зря он столько лет прослужил у дяди — чиновника Государевой Коллегии, в интонациях разбирался хорошо.

— Да что происходит, Михаил Дмитриевич? — Старый слуга вздохнул. — Слетелись, проклятые — барин, царство ему небесное, ещё остыть не успел. И сразу, как вошли, принялись наследство делить. Наперебой рассказывают, кто из них барина больше любил и больше о нём заботился… Слушать противно, тьфу! Как на духу, Михаил Дмитриевич — ежели кто из них и приезжал когда в гости, то разве что затем, чтобы убедиться, что барин ещё не помер. А нынче прямо соловьями разливаются. Третий день здесь торчат, будь они неладны! Мы со Степанидой с ног сбились им прислуживать. Аполлон Ростиславович ещё и с лакеем прибыли.

— Так. А сколько всего народу в доме? Расскажи мне о каждом.

Лукич принялся рассказывать.

— Прежде всего, стало быть, вдова надворного советника Варвара Филипповна Стрешнева, троюродная сестра барина по отцу. Потом Аполлон Ростиславович, двоюродный племянник, служит по торговому ведомству. И внучатая племянница Зинаида Андреевна, незамужняя девица двадцати девяти лет. Барин ещё когда говорил, что с этаким нравом замуж ей нипочём не выйти, и как в воду глядел.

— И все они прибыли одновременно?

— Да, почитай, сразу. Чего им не прибыть? Город у нас — чай не столица, чтобы три часа из конца в конец ехать.

— То есть все, кто здесь собрался, местные жители. Правильно я понял?

— В точности так.

Ф-фух. Ну уже неплохо. Я успел прибыть раньше, чем тот, кто, по предположению Корша, может быть отряжён сюда из Госуправления.

— А почему все эти люди до сих пор тут? Ведь, если я правильно понимаю, дядю уже похоронили.

— Вчера, — подтвердил Лукич. — Я думал, после похорон они разъедутся, но куда там! Теперь поверенного ждут, чтобы он завещание прочитал. И ни один уходить не желает, чтобы не дай бог без него не прочли. — Лукич хитро посмотрел на меня. — Да только я-то тоже не лыком шит! Я им сказал, что поверенный захворал, обождать придётся. А сам к нему даже не посылал.

— Почему? — удивился я.

— Ну как же, Михаил Дмитриевич! — Старик всплеснул руками. — Дождаться хотел, покуда вы приедете. Кому ж наследство-то барина получать, коли не вам? Барин вас любил больше, чем иные родных детей любят. А эти коршуны — ну как налетят да расхватают хозяйское добро раньше, чем вы приедете?

Теперь уже я почувствовал, как защемило в горле.

— Спасибо, Лукич, но тебе не стоило беспокоиться. Если в завещании дяди действительно указано моё имя, то никто ничего не расхватал бы. Так нельзя поступать по закону.

Лукич недоверчиво поджал губы.

— Законы барские нам не ведомы, а непорядку в доме я не допущу. И мне ли не знать, кого барин желал своим наследником видеть! Но теперь уж вы приехали, слава богу. Теперь можно и за поверенным посылать.

— Можно, — кивнул я. — И скажи ещё вот что. Ты знаешь, где дядя хранил архив?

— Архив?

— Важные бумаги, — расшифровал незнакомое слово я.

Слуга развёл руками.

— Вот этого не могу знать. Мы люди простые, бумаги — не наше дело. В кабинете, должно, где же их ещё хранить?

— А кто-нибудь, кроме меня, спрашивал про бумаги?

— Никак нет. Только про завещание, а оно у поверенного лежит. Да и кабы спрашивали, в хозяйский кабинет я даже если бы захотел, никого впустить не смог бы. Барин его как запер, так без него не отопрёшь.

— Неужто у тебя ключа нет?

— Ключ есть, да там помимо ключа ещё колдовством закрыто. Это уж только Николай Никанорыч самолично открыть могли.

— Вот оно что. И дядя каждый раз накладывал на кабинет заклятие?

— Ежели из дома уходил, то непременно. Это у них привычка была такая. Сколько себя помню, всегда кабинет запирали.

«Профдеформация, — ввернул своё любимое словечко Захребетник. — Не забывай, Миша — это для тебя покойный Егоров был добрым дядюшкой. А в профессиональном плане, пока от дел не отошёл, это, если верить Коршу, был волчище не хуже него самого. И так же, как Корш, никому не доверял».

«Ну, мне-то эта его привычка только на руку», — пробормотал я.

И тут же спохватился:

— Ты сказал: «ежели из дома уходил». А разве дядя куда-то уходил? Разве он… не дома?

Лукич помотал головой и махнул рукой, указывая направление:

— В саду, в беседке. Барина последние годы бессонница мучила, он частенько по ночам в саду гулял. Садовник его утром и нашёл.

Губы у старика снова задрожали. Я тронул его за плечо.

— Если ты меня сейчас отведёшь к кабинету, мы ни на кого из гостей не наткнёмся?

Слуга помотал головой.

— Не должны. Все в столовой сидят.

Дверь кабинета действительно была надёжно заперта. Я осмотрел плетение и с удовлетворением убедился, что защита наложена добротно. Для того чтобы снять такую, даже мне придётся потрудиться. Молодец дядя!

— Я могу открыть дверь, но сейчас не стану, — сказал Лукичу я. — Завтра этим займусь. А пока вот что, Лукич. Запомни сам и передай другим слугам: никто из гостей не должен знать, что я, как дядя, служу в Коллегии.

Лукич сначала непонимающе нахмурился, а потом охнул.

— Михаил Дмитриевич… Да неужто вы думаете, будто барин…

Я покачал головой.

— Я пока ничего не думаю. Я только что приехал и ни во что ещё не вникал. Мы с тобой поговорим завтра, ты мне расскажешь всё подробно и обстоятельно. А пока проводи нас с Григорием Николаевичем в столовую. Пришла пора познакомиться с родственниками.