Глава 21 · Наследники

В столовой наше появление встретили прохладно.

Три человека, сидящие за столом, дружно посмотрели на нас с Зубовым, и на всех трёх лицах было написано одно выражение: ожидание пакости.

— Меня зовут Михаил Дмитриевич Скуратов, — представился я. — Я прихожусь покойному Николаю Никаноровичу внучатым племянником. А это мой друг Григорий Николаевич Зубов.

— А он кем приходится покойному Николаю Никаноровичу? — басовито осведомилась крепко сбитая дама лет за пятьдесят.

«Вдова надворного советника Варвара Филипповна Стрешнева», — отметил про себя я.

— Никем, — ответил Зубов и подмигнул даме. — А это, если угодно знать, Принцессочка. Она, как ни удивительно, Николаю Никаноровичу тоже никем не приходится.

Зубов потрепал Принцессу по загривку. Собака приветственно зевнула, показав белоснежные клыки.

— Рад знакомству, — пробормотал господин в лакированных ботинках и жилете вишнёвого цвета.

Он был так старательно причёсан, что запах помады от волос распространялся на всю столовую.

«Аполлон Ростиславович, двоюродный племянник», — отметил я.

— Михаил Дмитриевич, родной! — саркастически воскликнула тощая девица в коричневом платье, с рыбьими глазами и стянутыми в пучок волосами. — Наконец-то! Мы так вас ждали.

«Внучатая племянница Зинаида Андреевна… Хм-м, ну при таком дружелюбном характере нет ничего удивительного, что она не замужем».

Относительно ожидания — это была, разумеется, ложь чистой воды. Ждать меня здесь никто не мог, поскольку о моём приезде не сообщалось. Но я решил пока игнорировать сарказм.

— Рад встрече, — невозмутимо сказал я и поклонился.

Аполлон Ростиславович шагнул ко мне, нечаянно наступив на хвост Принцессе. Сам он этого не заметил, зато заметила Принцесса и оскалилась.

Аполлон Ростиславович посмотрел вниз, увидел собаку, потом, очевидно, оценил её размер, потом выражение морды — и отпрянул.

— Какая крупная, — пробормотал он. — И что же это, вы с ней… всюду?

— Она охраняет Мишу от родственников, — сказал Зубов и расхохотался.

Аполлон Ростиславович насупился.

— Мой друг шутит, — пояснил я.

Варвара Филипповна фальшиво рассмеялась и посмотрела на меня уже внимательнее.

— Так вы, стало быть, Михаил Дмитриевич, — протянула она. — Ещё один внучатый племянник покойного Николая… Вы из Сызрани, верно?

— Не совсем. Из Москвы.

— Вы приходитесь Николаю внучатым племянником по материнской или по отцовской линии?

— По материнской. Мы с вами, кажется, тоже приходимся друг другу роднёй.

— Ах, оставьте! — отмахнулась Варвара Филипповна. — Мы тут все, милостивый государь, одна семья, объединённая общим горем.

Вдова придала лицу скорбное выражение.

Между тем пожилая служанка, которую я помнил по прошлому визиту, поставила на стол приборы для меня и Зубова. Мы сели и принялись за ужин. Кормили в доме Николая Никаноровича по-прежнему вкусно.

Все остальные уже поели, Аполлон Ростиславович взялся разливать чай из принесённого служанкой самовара.

— Кстати, коль уж мы заговорили о родстве, — сказал он. — Вот вы, Михаил Дмитриевич, вероятно, приехали выяснить подробности. Так осмелюсь доложить, что мы все, собравшиеся здесь, находимся в отношениях к покойному примерно равных. Я говорю — примерно. Вы, скажем, его внучатый племянник по матери. Я — двоюродный племянник по отцу. Варвара Филипповна — троюродная сестра. Зинаида Андреевна — внучатая племянница. Формально мы все четверо стоим на одной ступени. Как в картах: у всех козыри одной масти и все они биты.

— Интересный расклад, — согласился я. — И кто же сдаёт?

— Покойный, — фыркнула Варвара Филипповна. — Покойникам это всегда удавалось лучше всех.

— А я говорю, — не пожелал замолкнуть Аполлон Ростиславович, — что формальность есть формальность, а из всех нас четверых ближе всего дядюшке был я. По крайней мере, он мне это однажды сам сообщил.

Он умолк, ожидая, видимо, что мы начнём возражать. Но мы не возражали, и Аполлон Ростиславович продолжил:

— Когда я приезжал к нему на именины, он мне сказал: «Ты, Аполлон, один меня понимаешь». Так и сказал, слово в слово! Хотя в завещании, конечно, навряд ли упомянуто что-либо подобное.

— Вы, сударь, к барину на именины приезжали восемь лет назад, — смиренно обронил Лукич, стоящий у дверей. — И с тех пор не показывались.

Аполлон Ростиславович сделал вид, что не услышал.

Варвара Филипповна решила, видимо, что пора брать дело в свои руки. Она поставила чайную чашку на блюдце и объявила:

— Вот что, милостивые государи. Я старше вас всех. Я вдова надворного советника, уважаемого человека. А вы, Аполлон Ростиславович, лакированные ботинки носите — в ваши-то годы. Вот скажите на милость, господа, — разве же может этот прекрасный дом и всё хозяйство отойти к человеку в лакированных ботинках?

— Варвара Филипповна! — сказал Аполлон Ростиславович, покраснев так, что даже вишнёвый жилет стал как будто малиновым.

— Я к тому, — не смутилась вдова, — что хозяйство требует рук. И прежде всего женских. А от вас, сударь мой, супруга сбежала с заезжим гусаром.

Зубов фыркнул в усы и поспешил налить себе чаю. Аполлон Ростиславович обвёл столовую взглядом утопающего, но быстро приободрился — остановил этот взгляд на Зинаиде Андреевне.

— А у неё супруга вовсе никогда не было! — ткнув в родственницу пальцем, воскликнул он. — Даже и не сватался никто.

— Это свидетельствует прежде всего о моей скромности и добродетели! — взвилась Зинаида Андреевна. — О том, что наилучшей хозяйкой этого дома буду я! Я и о дядюшке всегда заботилась — в отличие от вас.

— Каким же образом, позвольте узнать? — ехидно встряла Варвара Филипповна.

— Я каждый год посылала ему рождественские открытки, в которых неизменно осведомлялась о здоровье.

— По десять копеек штука, с напечатанной маркой, — проворчал себе под нос Лукич. — Самые наидешёвейшие!

— Удивительно, что при такой заботе вы не уберегли дядюшку от апоплексического удара, — фыркнул Аполлон Ростиславович.

Теперь побагровела Зинаида Андреевна и повернулась ко мне.

— А вы, Михаил Дмитриевич? — прошипела она. — Как давно встречались с дядюшкой вы? Мы-то все, по крайней мере, находились здесь, в том же городе. Как говорится — где родился, там и пригодился. А вы в столице проживаете.

— Да-да! — немедленно поддержала родственницу Варвара Филипповна.

— Именно! — подтвердил Аполлон Ростиславович.

Обнаружив покушение на свои ряды в лице нового претендента, родственники забыли о внутренних распрях.

— Где вы были всё это время, позвольте узнать?

— Лично я сегодня впервые услышал о вашем существовании!

— Имейте в виду — ваше право наследования мы оспорим.

Визгливые голоса родственников, направленные на меня, Принцессе не понравились. Она вскочила на ноги и зарычала.

В столовой тут же наступила тишина.

— Спасибо, Пуся. — Я погладил собаку. — А вам, господа, предлагаю не сотрясать воздух попусту. Давайте просто дождёмся оглашения завещания. Поверенный прибудет завтра, Лукич? Верно я понял?

— Верно, Михаил Дмитриевич. — Лукич поклонился. — Завтра прямо с утра прибудет.

— Ты же, старый негодник, говорил, что он болен⁈ — возмутился Аполлон Ростиславович. — Что ты перед обедом посылал к нему?

— Перед обедом был болен. А к вечеру выздоровел, — не скрывая насмешки, ответил слуга.

Ночевал я в той же комнате, что и полтора года назад.

— Никого сюда не впустил, — горделиво доложил Лукич. — Сказал, что печка дымит. Вас дожидался.

— Спасибо, — улыбнулся я.

Мне не терпелось осмотреть кабинет дяди, но заниматься этим сейчас я опасался. Слетевшиеся родственники пристально наблюдают как друг за другом, так и за мной. Провоцировать новый скандал не стоит. Проникнуть в кабинет не сумеет никто, кроме меня — Захребетник уверенно сказал, что магов среди собравшихся нет, — а у меня время ещё будет.

* * *

Проснулся я рано. Оделся, окликнул встрепенувшуюся Принцессу, прошёл через спящий дом и с заднего крыльца спустился в сад.

Он оказался небольшим и не слишком ухоженным. Дорожки здесь подметали, сорняки на клумбах выпалывали, но яблони и вишни росли вольно, как придётся. В глубине сада я заметил беседку и направился к ней.

Обычная садовая беседка: четыре резных деревянных столбика держат четырёхскатную крышу. Пролёты между столбиками были зашиты крест-накрест тонкими рейками, по рейками вился дикий хмель. Листья уже начали желтеть, но пока держались, не облетали.

Посреди беседки стоял круглый стол. Плетёные кресла были отодвинуты, одно вовсе валялось на боку.

«Не успели прибрать», — пробормотал я.

«Или у слуг рука не поднялась, — вздохнул Захребетник. — Дядю твоего они любили. Не смеют прикасаться к тому, что окружало барина в последние минуты».

Я надел «регента». И нахмурился — магический фон в беседке определённо присутствовал.

Я поднял перевёрнутое кресло, положил на сиденье оброненную подушку. Уже знал от Лукича, что садовник нашёл дядю ранним утром за этим столом. Николай Никанорович сидел, уронив голову на руки, и сначала садовник решил, что он спит. Лишь подойдя ближе, понял, что это не сон. Прибывший вскоре доктор сказал, что дядя умер ещё ночью, и причиной смерти объявил апоплексический удар.

Собственно, а что ещё мог сказать доктор? Он-то не видел магических следов на кресле!

«Так эти следы ничего ещё не значат, — буркнул Захребетник. — Быть может, твой дядюшка сам колдовал. И, кстати, запросто может быть, что от того и умер — не справился с каким-нибудь сложным заклятием».

Я покачал головой.

«Чушь. Дяде было семьдесят лет, а не семнадцать, и большую часть жизни он работал с заклятиями. Уверен, что дядя прекрасно понимал, какое колдовство ему по силам, а какое нет. Уж чего-чего, а опыта этому человеку было не занимать. Кроме того, посмотри внимательнее. Магические следы остались только на кресле».

«Ну, правильно. Где сидел, там и остались. На нём самом следы тоже наверняка присутствовали, но не вытаскивать же уважаемого человека из могилы, чтобы удостовериться?»

«Ты не понял. Смотри, — я тронул кресло. — Магия осталась только здесь. Ни на столе, ни на полу — нигде больше нет следов».

«Ну и что это значит?»

«Пока не могу сказать. Нужно определить, что это была за магия. Сам я не вижу, фон слишком слабый».

Захребетник издал тоскливый звук.

«А я, значит, должен всё бросить и разглядывать? Три дня прошло, Миша, поимей совесть! Странно, что хотя бы такой фон остался».

«Вот именно, что он остался. А значит, заклятие было сильным. И вот это действительно странно, это ещё один факт в копилку подозрений! Ну посмотри, что за магия, жалко тебе?»

Захребетник, ворча, принялся изучать следы. А я рассматривал беседку. Хотя быстро убедился, что в ней нет ничего примечательного, кроме стола — я никогда прежде подобных не видел.

Вместо ножек стол опирался на обрезок толстого ошкуренного бревна, а круглая столешница была выполнена в виде циферблата: по периметру вырезаны цифры от единицы до двенадцати, центр украшали минутная и часовая стрелки. Минутная стрелка указывала вверх, часовая вниз. Шесть часов.

Интересная конструкция. И, пожалуй, неожиданная — не замечал я за дядей тяги к экзотической мебели. Хотя в то, что он любил здесь отдыхать, верю охотно. Немало часов, должно быть, провёл Николай Никанорович, сидя за этим столом с книгой и чашкой чая…

Принцесса вдруг предупреждающе зарычала. Я обернулся, но никого не увидел.

«Не туда смотришь, — буркнул Захребетник. — Подглядывают из-за кустов. Вон из-за тех».

Он направил мой взгляд в нужную сторону, и я рассмотрел за поредевшими кустами смородины край коричневого платья.

— Доброе утро, Зинаида Андреевна! — приветливо окликнул я. — Будьте любезны покинуть ваше убежище, вы заставляете мою собаку нервничать. Принцесса не любит, когда за мной подглядывают.

«Удерёт», — сказал Захребетник.

«Не думаю. Она не может не понимать, что Принцесса её в два счёта догонит».

Я оказался прав. Кусты качнулись, и из-за них, изображая лицом оскорблённую невинность, показалась Зинаида Андреевна.

— С чего это вы взяли, Михаил Дмитриевич, что я за вами подглядываю? — немедленно перешла в наступление она.

— Ну как вам сказать. Вы затаились в кустах и пристально на меня смотрите. Других определений для вашего занятия я придумать не могу.

— Я собирала ягоды! Вас даже не видела. А вот что вы здесь делаете в столь ранний час, хотелось бы знать?

Я пожал плечами.

— Ну, если вы собираете ягоды с пустых кустов, не имея при себе лукошка, значит, я прогуливаюсь по саду — почему бы и нет. Честь имею, Зинаида Андреевна. Увидимся за завтраком.

С этими словами я поклонился побагровевшей родственнице и повернулся к ней спиной.

«Ну что там с магией? Разглядел?»

«Не знаю, как ты это делаешь, Миша, — изменившимся тоном отозвался Захребетник, — но ты снова прав! Это была магическая ловушка».

* * *

Зинаида Андреевна после перепалки со мной поспешила скрыться в доме. Я рассеянно проводил её взглядом и присел на перила беседки.

«Магическая ловушка?»

«Она самая. Причём одна из мерзейших, не испепеляющих на месте и не отбрасывающих прочь. Её, по всей видимости, спрятали на сиденье, под подушкой. Когда твой дядя сел в кресло, активировалось смертельное заклятие. И у старика действительно случился удар».

«Ты слышал о таких ловушках? Кто мог её изготовить?»

«Да вот не припомню, чтобы слышал, эксклюзивная работа. А изготовил её колдун — достаточно сильный для того, чтобы создать подобное».

«А сильных колдунов стараниями Наставника, чтоб его черти сожрали, в последнее время развелось предостаточно», — пробормотал я.

«Вот-вот».

«Но почему дядя не почувствовал ловушку? Он ведь маг! Ты сам сказал, что такой же опытный, как Корш».

«Ох, Миша… Твой дядя от службы давно отошёл, уж сколько лет на пенсии. И за все эти годы, насколько понимаю, покушений на него не случалось. У него не было ни малейшего повода ходить по собственному саду в „регенте“ и с боевым заклятием наперевес».

«Да. Тоже верно».

Я вздохнул.

С самого начала, ничего ещё не зная, я заподозрил, что в истории со смертью дяди что-то нечисто. Теперь я в этом убедился. Дядя не умер, его убили.

И к задаче забрать архив добавляется ещё одна: найти убийцу. До тех пор, пока я этого не сделаю, спать спокойно не смогу.