Глава 27

В такси, ждущее у вокзала, я должна была сесть одна. Эльбрус собирался ехать прямо в офис на своём авто, которое ждало хозяина.

Планам помешал звонок Ани. Накануне она позвонила ужасно расстроенная, едва не ревущая в голос. Из невнятных всхлипываний единственное, что удалось выудить, что домой она идти не может, а куда можно направиться, не знает. Поругалась с мужем? Лучше бы вообще ушла, судя по тому, что я знала из скупых, обрывочных фраз подруги.

Я сказала, чтобы она без раздумий брала Василису и ехала к нам. Родители примут, переночевать есть где, дочка отвлечётся с Тимой, сама успокоится, утром решим, что делать. Возвращаться с ребёнком в дом, где мужик допился почти до делирия, не стоит. Уж кто-кто, а я прошла это на собственной шкуре и ни о чём так не жалела в жизни, как о своём инфантилизме, нежелании смотреть правде глаза: алкоголизм неизлечим.

Сейчас Аня позвонила, едва мы дошли до машины такси.

– Ты приехала? – спешно проговорила она в трубку, будто боялась чего-то.

Эльбрус прислушался к голосу, льющемуся из динамика, нагнул голову, останавливаясь.

– Сажусь в такси, – коротко ответила я, ощущая всем существом, что это не праздное любопытство, что-то случилось, и это что-то касается меня, Тима касается.

– Здесь твой муж приехал, – быстро проговорила она. – С мамой своей, кажется, мамой… Они сейчас в коридоре, с родителями твоими разговаривают.

– Чёрт! – выругалась я.

– Едем, – быстро сказал Эльбрус, подталкивая меня на заднее сидение.

В салоне он взял телефон, набрал номер, дождался ответа, произнёс:

– Ты сейчас где? Отлично. Поднимись на пятый этаж, к Милане, там проблемы. Я скоро буду. Гони! – рявкнул он водителю, который вальяжно выплывал с парковки у Московского вокзала.

Добрались мы быстро, минут за двадцать-полчаса, только показались они тягучей вечностью, неспешно сматывающей нервы в клубок.

Взлетели на пятый этаж на одном дыхании. На лестничной площадке столкнулись с Вовой и Тамарой Степановной, которая стояла, подперев массивные бока кулаками, и пыталась выглядеть угрожающе, глядя на Сабурова, который флегматично взирал на происходящее, закрыв собой входную дверь.

– …ты, шоли, Милкин ёбарь? – явно заканчивая какую-то нелестную фразу в мою сторону, говорила бывшая свекровь. – А, вот и она! – резко развернувшись ко мне, Тамара Степановна уставилась на меня уничтожающим взглядом, окинула глазами фигуру Эльбруса, сделала свои выводы, и продолжила: – И ты, я гляжу, тоже.

– Что вам нужно? – вместо приветствия сказал Эльбрус, между делом за руку здороваясь с братом, который ничем и никак не выражал удивление от происходящего.

– Тамара, мы можем поговорить как люди, – выглянула из дверей мама, посмотрела с осуждением на меня.

– Да какие вы люди-то? – взвилась Тамара Степановна. – Какие люди? По-людски это, по-твоему, чужое дитя на парня вешать? Нагуляла – скажи честно и иди себе, подобру-поздорову. А дочь твоя что сделала? Посадила на шею мальчонку, сама села, ноги свесив. Простит… – споткнулась о взгляд Эльбруса, резко обернувшись, словно почувствовала его.

– Что вам нужно? – повторил вопрос Эльбрус, с заметным трудом проигнорировав почти сорвавшееся «проститутка».

– Милка пусть от алиментов откажется, раз мальчонка нагулянный, – начала говорить Тамара Степановна, сверля меня взглядом.

Моя мама делала то же самое. Я видела, что она едва сдерживается, чтобы не наброситься на меня прямо здесь и сейчас с расспросами и упрёками. С Эльбрусом в моей жизни она с горем пополам смирилась. Трудно было сохранить в тайне наш с Тимой визит в его загородный дом после часового монолога сынишки о чудесах, которые показал дядя Эльбрус. Один пёс породы алабай чего стоил, квадроцикл, личный причал…

– Дело молодое, – вздохнула тогда мама. – Понимаю, женщине без мужчины тяжело, но не нужно вмешивать Тиму в ваши отношения. Чужой человек, посторонний, зачем взяла с собой ребёнка, не понимаю… – осудила она. Я бы мысленно согласилась с её аргументами, не будь Эльбрус родным отцом Тимуру.

А вот теперь понимание, кажется, появлялось, особенно глядя на Эльбруса, так похожего на Тиму, да и в Сабурове явно прослеживалось, что он родственник, не чужой человек.

Вряд ли это самое приятное откровение для матери, узнать, что родная дочь столько лет обманывала близких людей. Всех, начиная с мужа и родной матери, заканчивая свекровью.

– Не подавала я на алименты, – перебила я Тамару Степановну.

Алименты с чего? Какие? Двадцать пять процентов от выпитого?

– Это сейчас не подавала, а через год подашь, и высчитают, что я, законов не знаю, по-твоему? И все деньги, что мы на мальчонку тратили, чтоб вернула. Пять лет ростить, как своего, кормить, поить, одевать. На одни памперсы сколько ушло денег, не счесть, хоть я и говорила, приучай мальца к горшку, не ленися! Говорила же, бестолковому, – она показала на подпирающего дверь лифта Вову, безучастно наблюдающим за происходящим, – не твой пацан, не твой. Ныкай деньги от этой лярвы, пересылай мне, в сохранности будут. То вышлет, то забудет, то вышлет, то забудет, а теперь что? Выходит, права была мама, да поезд ушёл. Растратился на чужого, ещё и жердь кормил, поил, наряды через интернет оплачивал. Возвращай всё до копейки, – уставилась в упор на меня, сжимая массивные губы, над которыми сидела бородавка с тремя торчащими волосинками.

– Я верну, – пробормотала я. – Сколько вы хотите? На Вовин номер? – открыла приложение интернет-банка, сумма на счету была невелика, но если за несколько раз…

Права Тамара Степановна, права. Обидные слова, но сермяжная правда такова: я родила не от мужа, скрыла это, пока мы жили на Кольском, Вова обеспечивал нас. Да, я работала и зарабатывала, да, многое он пропивал и, как выяснилось, отправлял матери, но мы с Тимой не голодали, не нуждались, покрывали необходимые нужды.

– Какой Вовин?! – взвыла Тамара Степановна. – Вовин ей! Ты глянь на него, – махнула в сторону сына. – Он же сразу пропьёт, с подъезда выйти не успеет, уж пропьёт. Как только выходит у него, непонятно. Пьянь!

– Ничего ты переводить не будешь, – Эльбрус забрал из моих рук телефон, смахнул приложение с экрана. – Разговаривать будем в суде, – он посмотрел в упор на Тамару Степановну, та ощетинилась, потёрла натруженные ладони друг о дружку, открыла рот и тут же закрыла, стушевавшись. – Назначит суд компенсацию – заплачу, нет – значит, нет.

– Да кто ты такой, – просипела бывшая свекровь, – указывать мне.

– Отец Тимура, – спокойно ответил Эльбрус.

– Ибучий случай… – вырвалось у Сабурова вместе с выразительным свистом.

Я рефлекторно прикрыла рот, чтобы не взвизгнуть, уставилась в ужасе на Вову, который словно не слышал ничего. Смотрел на носки стоптанных кроссовок, шмыгал носом, иногда нервно поправлял ремень на засаленных джинсах. Волосы немытые, лицо опухшее, нос перебит, костяшки на трясущихся руках сбиты. Господи, когда это случилось с ним?

В мае месяце, когда я уезжала в Питер, а он, окрылённый перспективами земледелия, к матери, он не выглядел настолько… опустившимся. Он был в глаженной, аккуратной одежде, чисто выбрит, подстрижен, можно сказать, подтянут, пусть и с болезненной синевой под глазами и тяжёлым взглядом алкоголика. Я просто не могла себе позволить, чтобы Вова выглядел неряшливым. Сейчас же передо мной стоял горький пьяница, который пил не один, не два, не десять лет своей жизни, и это за какие-то полгода…

– Вот и заплатишь, – собралась Тамара Степановна духом, подпрыгнула на носочках, будто готовилась пойти врукопашную.

– До свидания, – проговорил Эльбрус, аккуратно взял её за плечи, развернул к себе спиной и повторил: – До свидания.

– Мы вернёмся, так и знай! – извернулась Тамара Степановна, чтобы выкрикнуть в лицо обидчикам всё, что думает: – За всё заплатите, каждую копейку вернёте, что ты, что Милка. Не зря я чеки собирала, холодильник, когда Вова покупал, я припасла чек, шкаф, опять же. Костюмчик импортный на годик мальчонке из собственных средств купила, тоже приложу. Честных людей обдирать не позволю! Пойдём, сыночек, пойдём, хороший мой, – запричитала она, хватая за рукав Вову.

Тот словно очнулся, огляделся осоловевшим взглядом, вырвал руку из лап матери, спешно подошёл к Эльбрусу, схватил того за лацкан куртки, хрипло проговорил:

– Рублей триста дай на опохмелку, мужик. Очень надо, трясёт всего, понимать должен. Дай хоть соточку… будь человеком, мужик.

– Не давай ему ничего! – рванула наперерез движению Эльбруса Тамара Степановна. – Пошли, оглоед! – подтолкнула она в спину сына, чтобы тот двигался.

– Не трогай меня! – завопил Вова и ринулся вниз.

Меня трясло от увиденного, услышанного. От свалившейся правды, во всей своей неприглядности, отвратительности, гадкости и мерзости, от которой мне не отмыться никогда в жизни.

– Мы позже поговорим, – поджав губы, сказала мама, открыла входную дверь в квартиру и скрылась за ней.

Через несколько секунд, когда Сабуров с нескрываемым интересом разглядывал меня, дверь приоткрылась, в щель высунулась светлая головка Василисы, дочки Ани. Она с интересом оглядела окружающих, сделала шаг вперёд, одновременно подтягивая розовые лосинки, попыталась заправить в них футболочку с надписью «Вечный двигатель – прыгатель».

– Привет, Василёк, – вдруг расплылся в улыбке Сабуров, присаживаясь на корточки перед малышкой, настороженно глядящую на него. – Помнишь меня?

– У меня зубик больше не болит, – отошла та подальше, окинув кокетливым взглядом.

Зубик? Сабуров Егор – пластический хирург, делающий лифтинг лица взрослым людям, а не детский стоматолог.

– Василиса, вот ты где! – выскочила следом Аня, упёрлась взглядом всё в того же Сабурова.

– Здравствуйте, Егор… Георгий Давидович, – осеклась она.

– Здравствуй, – ответил Сабуров с улыбкой.

Следом выскочил Тима, в одной пижаме, босиком. Не обращая никакого внимания на меня, драгоценного Эльбруса, Егора, Аню, маленькую подружку, рванул со всей мочи к ступеням.

– Папа, папа вернулся! – счастливо кричал Тима, несясь с пугающей скоростью вниз, выскользнув из рук Эльбруса, который пытался его поймать, и Егора, рванувшего следом. – Папа! Папа! Папа! Я слышал, папа приехал! Он вернулся из кругосветного плавания и приехал к нам с мамой! Папа, я здесь! Здесь! – кричал Тима, пытаясь вырваться из рук Эльбруса, который всё-таки подхватил его, не позволил пробежать и несколько ступенек.

– Тебе показалось, Тима, – пыталась я успокоить ревущего навзрыд Тиму, который колотил по плечам и голове Эльбруса, норовя вырваться. – Приснилось.

– Я слышал, слышал, слышал, слышал! – бесконечно повторял он. – Слышал, слышал, слышал, слышал!

Василиса подхватила плачь, закатившись в отчаянном крике и слезах, забыв, что минуту назад «флиртовала» с Егором. Аня подхватила дочку на руки, попыталась скрыться в квартире, была остановлена Сабуровым.

– Анют, иди к нам, – проговорил он тихо. – Квартиру помнишь? Тридцать девятая, там открыто.

Аня ошарашено кивнула, начала послушно спускаться, решив, что лучше унести дочку подальше от плача Тима, иначе они так и будут заводить друг друга, не давая себе успокоиться. Сабуров внимательно посмотрел на меня, едва не ревущую вместе с Тимой, спросил:

– Помощь какая-нибудь нужна?

– Нет, спасибо, – быстро ответила я.

Сабуров молча кивнул и скрылся с глаз, уйдя домой, вернее, в родительскую квартиру. Насколько я знала, у него была своя квартира недалеко от прежней квартиры Эльбруса, но ручаться не могла. С Кристи мы почти не общались, она избегала нас с Аней, мы – простые работяги, не чета ей, нынче состоятельной женщине. С Эльбрусом же мне было о чём поговорить, помимо местожительства Сабурова-младшего.

Выскочила мама, перехватила Тиму, занесла орущего в квартиру, окинув нас с Эльбрусом ледяным взглядом. Я не стала сопротивляться, силы стремительно покидали меня, я стекла по стене, обхватила руками колени, затряслась как в лихорадке. Как же это всё… как… почему…

– Как они оказались здесь? – спросила я скорее вселенную, чем себя.

– Я сообщил, что буду устанавливать отцовство Тимура, – спокойно проговорил Эльбрус.

– Что?

– Я сообщил, что буду устанавливать отцовство Тимура и начну процесс лишения родительский прав Вовы, – повторил он, выплюнув имя Вовы с особым отвращением, прежде мной не виданным.

– Ты должен был посоветоваться со мной. Сказать мне, – встала я напротив Эльбруса, проигнорировав его стать.

Что он мне сделает с высоты своего роста? Ровным счётом ничего!

– Ты не можешь собственнолично принимать такие решения, понимаешь? Не можешь решать за меня и моего сына! Не можешь принимать решения, не сказав мне, не посоветовавшись!

– Могу, Тимур – мой сын!

– Да хоть дедушки Ленина, сука! – взвилась я. – Ты не можешь и не будешь принимать решения относительно меня и моего сына, не спросив меня! Никогда! Иначе…

– Иначе что?

– Иначе иди ты в жопу, Эльбрус! Или ты учишься советоваться со мной, когда дело касается меня и Тима, или идёшь в огромную, необъятную задницу! Понял меня?! Я спрашиваю, понял?! Понял?! – неизвестно для чего, я топнула ногой, не понимая, как ещё выпустить пар.

Твою мать! Твою мать! Твою ты богу душу мать!

– Понял?! – уже шипела я, как кобра, ещё чуть-чуть и вцепилась бы в лицо остававшегося до тошноты невозмутимого Эльбруса. – Понял?!

– Понял, я обучаемый, – наконец, вопиюще спокойно ответил он.

Топнув напоследок, я скрылась в квартире, на нервной почве забыв закрыть дверь. Зашла в комнату родителей. В углу дивана, насупившись, устроился Тима, держа в руках новую модельку корабля, прикидывая, как и когда начинать собирать. Мама сидела за столом, нервно перебирая квитанции коммунальных платежей, можно подумать, они были ей нужны здесь и сейчас. Окинула меня ледяным взглядом, поджала губы, давая понять, что сейчас она говорить со мной не собирается, позже же не поздоровится.

– Ну чего, мать, кипишевать-то… – примирительно проговорил папа, устроившись рядом с Тимой. – Чай у нас девочка, чей бы бычок не пасся, а телёночек-то наш, – по-доброму усмехнулся он.

– Какой бычок? – тут же вставил своё слово Тима, нахмурив бровки, точь в точь, как у отца.

– Племенной, судя по всему, – задумчиво ответил папа.

Мы все обернулись на дверь, туда, куда смотрел папа. Там возвышался Эльбрус, своим присутствием делая восемнадцатиметровую комнату родителей теснее.

– А что такое «племенной»? – спросил Тима, с любопытством глядя на Эльбруса.