Глава 11

Леша

Я вышел в коридор, стараясь сохранить на лице спокойствие, хоть каплю, хоть тень этого ебаного спокойствия, которого во мне уже не было. Плечом уперся в стену, будто без нее бы просто рухнул, выдавил из себя натянутую, фальшивую, мерзкую до тошноты улыбку, ту, что надевают в камере, когда не хочешь показать страх или бешенство. Она открыла дверь, вошла — тишина внутри будто треснула, как стекло под сапогом. И увидев меня, вздрогнула, как от удара током, но быстро собрала лицо, натянула свою — такую же фальшивую — улыбку, пока снимала пальто, медленно, как под прицелом.

— Леша? Ты дома? — выдохнула она, голос дрогнул, будто удивление, будто радость.

— Да, решил остаться с тобой и с Лешкой, — ответил я ровно, не моргнув.

— Как он, кстати?

— Спит, — отчеканил я, словно приговор.

Мои глаза были льдом, ее — натянутым канатом. Напряжение между нами било, как ток, невидимый, но почти слышимый. Она сняла пальто, повесила, и сделала два неуверенных, осторожных шага в мою сторону, будто боялась, что под ногами лед.

— У тебя… все хорошо? — тихо, почти шепотом.

А сердце колотилось, как зверь в клетке, как будто не в груди, а в горле.

— Где ты была? — холодно, ровно, без надрыва, но с такой сталью, что даже воздух стал тяжелее.

И я сразу увидел. Как она напряглась. Как дыхание стало тяжелее, кожа побледнела, глаза метнулись в сторону, как у зверя, пойманного на открытом месте. Ненормально это, сука. Ненормально для человека, которому нечего скрывать.

— Гуляла… Я ведь звала тебя с собой, — неуверенность в ее голосе была, как трещина в стекле. Маленькая, но с каждым словом расползающаяся.

— Не умеешь ты врать, Катюш. Не умеешь… — прошептал я, почти ласково, как палач, гладящий жертву по волосам перед ударом.

Шок на ее лице был настоящий. Короткий, как вспышка. Но я его видел. Успел. Она попыталась пройти мимо, на кухню, туда, где можно было бы укрыться за чайником, за тарелками, за гребаным обычным вечером. Но я остановил ее, мягко, не больно, но намертво схватив за локоть.

Она посмотрела на мою руку, потом подняла глаза на меня.

— Ты мне не доверяешь? — спросила, с таким выражением, будто ей в рот положили гниль. Почти с отвращением.

И мне вдруг захотелось рассмеяться ей в лицо. Громко. Долго. Так, чтобы у нее уши заложило.

Я дернул ее на себя, второй рукой схватил за другой локоть, и она прижалась ко мне грудью, как к стене.

— Это ты мне скажи, любимая, могу ли я тебе доверять, когда нахожу в твоих вещах мужскую одежду. Не мою, — последнее слово я процедил сквозь зубы, с таким нажимом, будто хотел, чтобы оно прожгло ей кожу.

Она резко отпрянула, оттолкнула меня в грудь, будто я не муж, а черт из преисподней, и сделала шаг назад.

— Ты рылся в моих вещах… — выдохнула, глядя на меня так, будто я влез к ней под кожу. Дыхание у нее сбилось, грудь поднималась резко, глаза метались. Вот он — загнанный в угол зверек. Вот так выглядит человек, которого поймали.

— Это все, что ты можешь сказать?! — рыкнул я, шагнув вперед. — Чьи это вещи, Катя? Куда ты, блядь, на самом деле ходишь, когда говоришь, что гулять?!

Она молчала. Ни слова. Ни взгляда. Только стояла и тяжело дышала. А во мне уже кипело. Горело. Накрывало.

Я смотрел на нее так, как смотрят на человека, который только что поставил подпись под твоим смертным приговором, и каждое слово рвалось через зубы, как осколок стекла.

— Это Андрея вещи? Видишься с ним? Общаетесь? Или, может, уже любовника среди его шавок нашла? — язва в голосе была такая, что воздух мог бы свернуться и упасть на пол. — Ну? Давай. В глаза мне.

Не стало смысла ходить вокруг. Либо она с ним, либо нет. Все просто. Жизнь иногда вообще максимально проста — либо нож, либо верность. И была пауза. Тяжелая, как перед выстрелом. И ее лицо… Господи, если бы я мог не видеть. Страх. Злость. Стыд. И еще что-то — то, что хуже всего. Колебание. Словно она искала, что сказать. Словно выбирала. А когда выбирают — значит, правда есть.

Меня накрыло. Меня сорвало изнутри, как проволоку из сердечника.

Тяжело дыша, она выдавила:

— У меня нет любовника.

Это должно было сбить давление. Но не сбило. Наоборот. Это добило.

Я сделал шаг — один — и пальцы сами нашли ее волосы, вцепились, не дергая, не ломая, но удерживая, заставляя смотреть.

Она прижалась пальцами к моей рубашке, будто искала опору, и от этого внутри у меня все перекосило.

— Ты с ним заодно? С Хирургом? — шепотом, почти не дыша, так, как спрашивают перед тем, как перестать быть собой навсегда.

— Мне больно. Отпусти, — прошипела она, и голос дрожал.

Я не сжал сильнее. Я наоборот ослабил хватку — чтобы услышать.

Мы стояли так близко, что ее дыхание касалось моей шеи, и раньше это было домом, а теперь — как чужая кожа на моей. Тошнота и любовь, перемешанные в один смертельный коктейль.

— Ответь.

Она сглотнула, вздохнула, закрыла глаза на секунду, как перед прыжком.

— Чтобы не врать тебе… я не стану ничего отвечать.

И все. Как спусковой крючок. Как будто лампочка лопнула в темноте. Мир просто провалился. Не было звука, не было воздуха. Только пустота.

Я отпустил ее так резко, что она качнулась чуть, но устояла. Отступил два шага, и смотрел уже не на нее — на чужую. На женщину, которую я, оказывается, не знаю.

Отвращение — это слабое слово. Это было похоже на вкус крови, когда куснул себя до кожи.

— Не могу. Не могу, блядь, поверить, что ты помогаешь тому, кто убил Шурку… — хрип. Ненависть к себе. К ней. К жизни. Ко всем.

Она не заплакала. Только руки в кулаки — пальцы побелели. И молчание. Глухое, как могила.

— Вот кому были эти судочки… — сказал я почти себе, тихо, как признание. — Еда. Для них.

Я резко поднял руку — и она вздрогнула, зажмурилась, закрылась ладонями, будто ждала удара…

А я врезал кулаком в стену рядом, штукатурка осыпалась, звук рванул по квартире, как выстрел.

— ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ДЕЛАЕШЬ!? — голос сорвался, сорвался на кровь, на слабость, на ту бешеную боль, которая делает мужчину или зверем, или пустым.

Она подняла глаза. Влажные — но без слез. Нижняя губа дрожит, но в глазах… не злость. Не страх. Что-то поганое, тихое — признание без слов.

Хуже измены. В сто раз хуже.

Внутри меня все рвалось, будто сердце кто‑то режет тупым ножом изнутри.

Я наклонился ближе, дыша тяжело, голос уже сорванный, почти мертвый:

— Ты помогла им убить его?

Она вздрогнула. В груди у нее дернулось. И я поднял взгляд в ее глаза — и не смог прочитать. Там было все. И ничего. Лабиринт. Туман. Разлом.

И именно это было страшнее любого ответа.

Она вздохнула — дрожаще, неровно, как будто в груди у нее кто-то натянул струну и сейчас водил по ней лезвием. Быстро моргала, не по-женски, не театрально, а по-настоящему, по-больно, по-честному, как человек, который всеми силами пытается не заплакать, не рассыпаться, не дать себе слабину, потому что если даст — все. Конец. И тогда она заговорила. Хрипло, с тяжелым выдохом, будто каждое слово — это царапина на горле, но голос был при этом твердый, собранный, чертово решительный.

— Какая же короткая и жалкая… история любви у нас с тобой, Леш.

Не крик. Не обвинение. Не истерика. Просто факт. Констатация. Как диагноз, когда ты сидишь в кабинете врача, а тебе говорят: «Почки сдохли. Месяц, максимум».

Мне этого хватило. Я не услышал «нет». Не услышал: «ты не прав». Не услышал: «ты с ума сошел», «это бред», «какой Андрей», «какая смерть». Я не услышал ничего, что ломает сомнение. А значит — услышал все. Это молчание било громче крика. Это молчание поставило точку, жирную, кровавую, как пуля в лоб. Я сделал шаг назад, гулко, как в пустом храме. Руки сами поднялись к лицу — тяжелые, как камни, провел ими по коже, как будто пытался стереть с себя все это, очиститься. Еще шаг — и спина уперлась в стену. Холодную. Слишком реальную. В ней было больше правды, чем в той женщине, что стояла передо мной.

— Просто скажи мне… — усталость в голосе била слаще боли, потому что за ней шел яд. — Просто скажи мне, что ты в этом не замешана. Что это не ты встречалась с Андреем у гаражей несколько дней назад. Что не ты замешана в смерти Шурки. Что ты — это ты, черт возьми. Что ты — моя Катя. Моя жена. — я говорил тихо, но каждое слово было как порез, как рвущаяся нить.

Я смотрел ей в глаза, в самые их глубины, туда, где раньше было море, было солнце, были наши воспоминания. А теперь — только пустота. Или ад. Она молчала. Просто молчала. А я сгорал.

— Ты ведь сказала бы мне, если бы он угрожал тебе… — не знаю, спросил ли я, или уже бредил. Как будто хватался за соломинку, которую сам же и поджег.

— Если бы он угрожал мне… я бы сказала тебе, — ответила она. Тихо. Честно. Без капли лжи. И это было страшнее всего.

Тогда я ничего не понимал. Вообще ничего. В голове не осталось логики, только воронка, в которую засасывало все — любовь, страх, ревность, ярость, вера. Я не знал, кто передо мной. Не знал, кем стал сам. Не знал, что теперь правда, а что — пыль. Я просто знал, что это — конец. Не громкий. Не крикливый. А холодный, немой, как пулевое отверстие в виске.

Я ничего больше не сказал. Просто подошел к столу, снял обручальное кольцо с пальца, положил со звоном — звон был резкий, как щелчок затвора. И ушел. Не хлопнув дверью. Не оглянувшись. Просто вышел. Из дома. Из жизни, которую считал своей.