Глава 10

Леха

Ее голос был ровный, но в нем не было лжи. Ни капли. Я умею видеть ложь. Слишком много лет с ней на «ты». А здесь — просто растерянность.

И меня вдруг, будто под дых, ударила пустота. Как будто дно под ногами дрогнуло.

Катя вчера не заходила в садик.

Не брала лекарства. Тогда где она была? И почему соврала? Я не показал ничего. Ни капли. Ни бровью. Просто кивнул, пожелал хорошего дня и вышел. Шаг за шагом. Механически. Как будто ноги сами несли.

Черт возьми, если бы не их слова, если бы эти поганые пасти не начали кидать сомнения, если бы не начали шептать, будто я чего-то не замечаю, что слишком верю, что закрываю глаза… Да мне бы в голову не пришло, даже на уровне какой-то сраной интуиции, подсознания — не пришло бы, что она может быть в этом замешана. Не пришло бы никогда. Потому что это незначительно, бляха. Ерунда. Она могла ошибиться, да сколько угодно раз. Вышла из садика, встретила там другую воспитательницу, разговорились, та что-то вручила — и все, до свидания. Катя не глянула, сунула в сумку, и пошла. Бывает. Но, сука, теперь во мне жил червь. Он грыз не спеша, методично, как будто ему там уютно.

Я вернулся домой, сжав зубы, с лицом каменным, как у скульптур, что стоят на могилах. Ключ щелкнул в замке, воздух был теплый, пахло ее духами, смесью яблока, ванили и чего-то такого, чего я никогда не мог определить, но что всегда било по нервам и делало меня мягче. Катя стояла в прихожей, повернутая ко мне спиной, натягивала пальто — рывком, торопливо, волосы спутались на воротнике, и я не смог. Просто не смог пройти мимо. Подошел, обнял ее сзади, прижал к себе, чувствуя, как она откидывается в меня, как улыбается — я это даже не видел, но знал, что улыбается. Поцеловал ее в шею, чуть ниже уха.

— Куда собралась? — хрипло спросил я у ее уха.

— Прогуляюсь. Хочешь со мной? — легко, непринужденно ответила она.

Я выдохнул тяжело, как будто скидывал с себя не воздух, а камни. Снова поцеловал ее в шею, сжимая талию, как будто она могла исчезнуть, раствориться, если я отпущу.

— Мне нужно уехать по работе. Ненадолго, — ответил я, нехотя отрываясь от нее, будто резал себя.

Она повернулась ко мне, посмотрела так, как будто все знала, но ничего не говорила. Наклонилась, оставила поцелуй — нежный, почти невесомый — на губах.

— Скоро вернусь, — сказала и ушла, будто ветер прошел сквозь дверь. Я проводил ее взглядом.

Дверь за ней щелкнула, и в квартире повисла тишина — плотная. Я снял куртку, повесил ее на крючок. Надо было взять документы и ехать к Атаману. Сел на пуфик, чтобы разуться, и взгляд сам упал на полку под одеждой. За красным шарфом что-то белело, как кусок кости из земли торчит. Я протянул руку, отодвинул шарф.

Там, аккуратно сложенные, лежали три прозрачных органайзера для еды. Мне она сегодня ничего не готовила, да и я не просил. И это не ее.

Ей это просто не нужно. Я нахмурился, как будто от вкуса железа во рту, встал, взял один контейнер, приподнял крышку — еда была свежей, может, пару часов назад приготовлена, может, ночью. Не остыла еще до конца. Пахло вкусно, по-домашнему, так, что аж внутри сжалось. Я поставил его на место и просто стоял, смотрел, как будто этот кусок пластика может мне рассказать всю правду. В горле что-то забилось. Грудь запекло. Тревога, густая, вязкая, начала подниматься изнутри, как нефть из земли. Я медленно, очень медленно выпрямился, будто боялся спугнуть эту дрянь, которая уже разливалась по венам. Смотрел на эти органайзеры, и чувствовал, как под кожей ползет что-то мерзкое — подозрение. Недоверие. Я не хотел его. Я его гнал. Я его ненавидел. Но оно уже было внутри.

И как назло, внутренний голос, тот самый сука, что говорит тебе гадости в самое ухо, шептал, сученок, будто эти контейнеры — не мне, не в садик, не подружке-коллеге, не кому-нибудь из ее безобидных бабских кругов. Нет, голос говорил, что это может быть для Хирурга. Или для его мразей, что крутятся вокруг него, как гиены возле падали. Три органайзера, блядь. Три. Не один. Не «на случай если захочется перекусить», не «тебе на работу, вдруг не успеешь». А ТРИ. Полные, с аккуратно сложенными крышками, с едой, приготовленной не абы как, а как дома, как себе. И срок у этой еды не вчерашний, не позавчерашний. Пара часов, максимум — ночь. Будто для кого-то готовила заранее, будто на несколько дней. И это точно не мне. Я бы знал. И не ей. Она сама, если бы осталась голодной, скорее сожрала бы хлеб с вареньем, чем стала возиться с порциями. И вот этот голос внутри... «А может, это для него, Леха? Для того, кто шепчет ей на ухо то, что ты давно не говоришь. Для того, кому она улыбается иначе». Я сжал кулаки до боли в костяшках, хотелось выбить себе этот голос из головы ударом о бетон, но он продолжал.

Или... может это сюрприз? Вот дерьмо. Сюрприз, блядь. Сюрприз такой, Бляха. Я начинаю сходить с ума, а ты, может, просто хотела кому-то помочь, или, что хуже, угодить. Я резко отступил назад, как будто эти контейнеры могли укусить, ткнул в них взглядом — и отвернулся. Нет, к черту. Я сегодня не поеду к Атаману. Я не смогу. Я не соберусь. Потому что пока в башке шумит, пока сердце прыгает, как хомяк на допинге, я рядом с людьми находиться не должен. Надо было дождаться Катю. Посмотреть ей в глаза. Выслушать, проверить себя, сравнить. Потому что верить — я еще мог. Хотел. Из последних сил.

Я бродил по квартире, как зек по камере перед этапом, не мог найти себе места, сел на кухне, вцепился взглядом в полку с книгами, где ее детективы, старые романы, кулинарные вырезки и какой-то толстый немецкий словарь, который она точно никогда не открывала, но держала «на всякий случай». Я открыл холодильник — закрыл. Посидел. Снова встал. И все равно не отпускает. Гниет изнутри, гложет, как крыса в мешке. Я поднялся, пошел в спальню, и, как конченая мразь, как шакал, трясущимися руками открыл ее шкаф. Да, мерзко. Да, низко. Да, как последняя тварь. Но, мать его, по-другому я не успокоюсь. Мне надо было убедиться. Надо было знать.

Я тяжело дышал, как будто пробежал марафон, перебирал вешалки с ее одеждой — платья, блузки, кашемировый свитер. Пахло ею. Кожей, духами, волосами. Тошнило от собственной паранойи. Ничего подозрительного. Абсолютно. И я уже собирался закрыть дверь, сказать себе «успокойся, урод», как взгляд зацепился за что-то серое, сложенное внизу, у самого дна, под коробкой с зимними сапогами. Пакет. Обычный пакет, полиэтиленовый, из магазина, но завязанный. Я стоял над ним, как мент над вещдоком, руки не поднимались. Но когда все-таки поднялись — дрожали.

Развязал узел. Пальцы скользили. Пакет зашуршал. И внутри — чужое. Мужские носки, теплые, шерстяные, серые. Белая рубашка, не глаженная, с чужим запахом, не моим. Белье. Мужское. И не мое. Блядь. В горле ком. Все внутри сжалось, как от удара под дых. Резко, почти машинально, запихнул все это обратно, смял, засунул, захлопнул дверцу шкафа с такой силой, что он заскрипел, как будто сам охуел от происходящего. Провел рукой по лицу — пот, злость, все перемешалось, все вытекло. Не было даже крика, только дыхание — тяжелое, прерывистое, как у зверя перед броском.

Да, черт возьми. Если вы думаете, что вам кажется — вам не кажется.

Это не игра. Это не паранойя. Это реальность, та самая, что ты всегда отгоняешь, пока она не плюнет тебе в рожу. Я стоял, сдерживая злость, сжав кулаки так, что ногти врезались в кожу. Я все равно не понимал, что происходит. Чьи это вещи? Откуда? Зачем? Для кого? Катя — она не могла. Не должна была. Но факты, сука, плыли прямо в лицо, как труп в реке. И тут уже не про Хирурга. Тут мысли шли дальше. Хуже. Грязнее. Мрачнее. Что если у нее кто-то есть? Что если она давно не со мной, а просто играет спектакль? А я сижу, как идиот, и целую ее в шею, когда она надевает пальто. Я встал, резко, как с пружины. Руки дрожали. Сердце било, как молот. И я больше ничего не видел перед собой. Только красную пелену. И тьму.

Щелкнул замок. Мягко, буднично. Дверь скрипнула, вошел холодный воздух с улицы, запах ее духов. Катя вернулась.