Глава 9

Леха

Я даже не думал. Не осознавал. Мозг не успел среагировать — тело пошло вперед само, как будто кровь разом закипела и выплеснулась в мышцы, в кости, в каждую вену. Я просто шагнул. Через секунду Влада уже впечатало в стену, а моя рука — вернее, нижняя часть предплечья, легла ему поперек горла, плотно. Он не дернулся. В его глазах — ни страха, ни удивления, только что-то темное, неразличимое, будто он смотрел в зеркало, в котором отражался я — и ему это было не в новинку.

— Ты про мою жену говоришь сейчас, сукин сын? Подбирай слова.

Он не ответил. Он просто резко, без лишнего рывка, оттолкнул меня от себя.

— И как получается, твоя жена очень даже подходит по описанию на ту девушку, что была с теми ублюдками.

Я не дал ему договорить. Рука моя сама пошла в движение — схватил его за ворот футболки, сжал, натянул ткань, так что швы хрустнули где-то в районе плеч. Он чуть качнулся вперед, и я, глядя в лицо, сказал низко:

— Не вмешивай ее сюда. Я дважды повторять не буду. Повыбиваю тебе все зубы. Без предупреждения. Без отсчета.

Резко отпустил его. Он сжал челюсти, но не полез. Стоял. Молча. Пульс у него бился в шее — я это видел, как будто под кожей стучало что-то живое, агрессивное, но сдержанное.

— Какого хрена вообще происходит? — кинул Серый из угла, хрипло, как будто он все это время сдерживал кашель.

— Тебе показалось, чувак. Больше спи, а то может тебе и тогда померещилось, что они были, — добавил Костя, скосив взгляд на Влада так, как будто пытался его разложить на запчасти.

Влад вдруг шагнул ближе ко мне. Не угрожающе — ровно настолько, чтобы его голос достал только до моих ушей. И сказал тихо, почти ласково, но так, что у меня внутри что-то щелкнуло, как затвор:

— Не в моих планах лезть в твою семью. Но советую тебе все-таки узнать, где была твоя жена поздно вечером. Вряд ли забрала сына из садика.

И с этими словами он развернулся и вышел. Просто. Как будто сказал мне купить хлеба по пути. А я остался. В этой глуши. С этой фразой. Как с ножом в горле. Внутри закипело так, что дыхание пошло рвано, в голову ударило, как если бы я вдохнул ацетон. Ладони сжались, пальцы — в крюк, зубы скрипнули, и если бы передо мной в эту секунду стояла не дверь, а человек — я бы снес ему лицо до мяса. Я стоял, будто сейчас взорвется все, что держало во мне остатки человечности. Больше не дышал — шипел, как перегретая плита. Костя подошел, не шумно, аккуратно, голос был ровный, но глаза... в них было понимание. Он все слышал. Конечно.

— Не знаю, блефовал он или нет… но, Леш… просто поговори с ней. Где она бывает, когда тебя нет дома, — сказал спокойно.

Я повернулся, развернулся на пятках, и с таким презрением глянул на него, что если бы взглядом можно было сечь — он бы упал. Процедил через зубы, еле сдерживая рык:

— Серьезно, что ли? И ты туда? Думаешь, моя жена надевает красный плащ по ночам, встречается с Хирургом, чтобы убивать, а утром возвращается домой варить суп и отводить сына в садик?

Он ничего не ответил. Только чуть качнул головой, как будто собирался, но не стал. Тогда Серый шагнул ближе, развел ладони, мирно, но с усталостью в глазах:

— Послушай. Никто ни в чем не обвиняет Катю. Просто для себя подумай… куда она может ходить. Если решишь, что это лишнее — окей. Мы не будем тебя уговаривать. Мы всегда за тебя. Брат.

Я обернулся к коридору. К двери в комнату. К ней. И на секунду мне показалось, что она все слышала. И я ощутил — как меня выворачивает. Как нутро скребется изнутри, как будто я проглотил наждачку. Я повернулся к пацанам, медленно, и сказал почти беззвучно, но с таким ядом, что воздух сгустился:

— Никто не обвиняет. Всего-то подозреваете ее в чертовом соучастии убийства Шурки. Красавцы. Валите.

Я распахнул дверь. Пальцы дрожали. Сжатые кулаки гудели от злости, от обиды, от дикого желания разнести все к чертям. Костя хотел что-то сказать. Я видел, как у него губы дернулись, как будто он уже выдохнул слова, но не решился. И тогда Серый положил ему руку на плечо.

— Пошли. Ему надо выдохнуться.

Они вышли. Не спорили. Не качали права. Просто ушли. А я захлопнул за ними дверь так, что в проеме осыпалась пыль. Потом стоял. Долго. В темноте. Лбом к двери. И внутри горело так, как будто кто-то разлил бензин прямо по моим венам.

— Все хорошо?

Голос — тихий, почти простуженный, но для меня он прозвучал, как будто по коридору прошелся разряд тока. Я обернулся резко, будто на щелчок затвора, сердце дернулось — как на выстрел — и тут же успокоилось. В дверях спальни, прислонившись плечом к косяку, стояла она. Моя. В моей длинной белой футболке, в которой она выглядела не как женщина, а как дыхание между двумя боями. Волосы растрепаны, глаза сонные. По‑домашнему. Я медленно подошел к ней, шаг за шагом. Поднял руки, взял ее лицо в ладони, мягко, как если бы касался иконы, а не живого человека, прижал к ее лбу свой, вдыхая ее тепло, ее воздух, ее жизнь, которую я вечно путаю с выживанием.

— Да, да… — выдохнул я, чувствуя, как затихаю, как становлюсь тише, спокойнее, просто от того, что она рядом.

— Леша спит? — спросил, устало, голос охрип, как после долгого крика в подушку.

— Да… у него была температура, я не повела в садик. Ходила за лекарствами к Анастасии Сергеевне, из группы.

Я кивнул, прикрыл глаза, выдохнул ей в щеку, от этой тупой, бесформенной злости, что все еще крутилась где-то в затылке, в висках.

Не то чтобы я верил словам Влада, не то чтобы у меня были подозрения, я просто убедился — у меня все под контролем. Я ее знаю. Я вижу. Чувствую. Это моя женщина. И никто, ни один ублюдок, даже самый хитрый, не сунется к ней, не сделает из нее что-то грязное. Не Катю. Не мою. Я поцеловал ее в висок, нежно, потом в щеку, в скулы, горячие, чуть натянутые. Она издала тихий вздох, положила руки мне на шею и обвила ими, встав на носочки, чтобы дотянуться. Футболка приподнялась, заскользила вверх по бедрам, и я увидел край красных трусиков. Внутри все полыхнуло. В одно мгновение я перестал думать о Владе, о Хирурге, о смерти — осталась только она, ее запах, ее дыхание, ее кожа, и мое бешеное желание забыться в ней, спрятаться от всего, что уже не отмыть. Я медленно опустил руки, обвел пальцами ее талию, сжал ее бедра, чуть сильнее, чем надо. Она дрогнула, выдохнула мне в ухо, прижалась крепче, и если бы сейчас рухнул весь этот сраный город, я бы стоял на его обломках с ней в руках. И мне было бы похуй на все.

Я стал твердым. В прямом, в самом животном смысле этого слова. Одной рукой — резко поймал ее лицо, развернул его к себе, крепко. Она не отпрянула — наоборот, дыхание сбилось, губы приоткрылись, зрачки расширились. Я впился в ее рот так, будто возвращал долг за все ночи, когда приходилось молчать, когда нельзя было — с языком, с хрипом в горле, с нарастающим ритмом, как если бы я пил из нее воздух, как будто она — это кислород, а я тону. Вторая моя рука опустилась вниз. Я сжал ее зад, грубо, жадно, вжал ее в себя, заставляя прочувствовать через тонкую ткань, каким твердым она сделала мой член.

Она застонала в поцелуй, обхватила меня крепче, выгнулась, прижалась.

— Мам.

Голос из спальни пронзил нас, как выстрел в упор. Катя дернулась, оторвалась от меня так резко, словно я был раскаленным утюгом, оттолкнула — инстинктивно, машинально, как будто застыдилась, как будто вспомнила, что у нас другая жизнь, не та, где можно потерять берега и трахаться в прихожей, забыв, что за стеной детская. Я рассмеялся в себя, глухо, ухмыльнулся, потому что в этой ее панике, в этой виноватой, спешной прерывистости было что-то до боли знакомое. Будто мы снова в школе, в восемнадцать лет, я как ученик а она моя учительница.

Она сразу же пошла в спальню, скользнула туда, как кошка, будто ее и не было рядом, будто не я держал ее секунду назад за бедра, будто не я, с пульсом в паху, готов был вдавить ее в стену и оторваться так, чтоб к черту пошли все границы. А теперь она уже легла рядом с Лешкой, обняла его. Я сделал шаг, зашел в комнату следом, и лег с другой стороны, лицом к ним.

***

Рука у Лешки была теплая, немного липкая от конфет, но он сжимал мои пальцы крепко, как будто я был не папой, а супергероем из мультика, у которого под кожей сталь и по щелчку появляются крылья. Во второй ладошке он нес свою машинку — потрепанную, но любимую, с которой не расставался даже в туалете. Он бежал рядом, иногда припрыгивая на носках, будто дорога под ногами — батут.

— А мы сегодня после садика погуляем? Все вместе? С мамой тоже? — спросил он, глядя на меня снизу вверх, с такой надеждой в голосе, будто от моего ответа зависел прогноз погоды на весь год. Я усмехнулся краем рта, стараясь держать лицо спокойным, хотя внутри с утра свербело.

— Если не придется забирать тебя с температурой, то пойдем.

— У меня не было температуры! — возмутился он серьезно, так, будто я оклеветал его честь, — просто голова немножко болела.

И сказал это с таким весом, с такой взрослостью, что мне стало и смешно, и горько — в детях всегда что-то чище, чем в нас.

Мы дошли до калитки, зашли во двор, где пахло мокрыми листьями и сваренными макаронами, я проводил его до группы. Он снял куртку, сам повесил, гордо сунул ботинки под скамейку, даже обернулся — оценить, как я на него смотрю. Я кивнул. Молодец. Мужик. Рядом стояла Анастасия Сергеевна — воспитательница, лет тридцать, ухоженная, волосы собраны в пучок, на лице мягкая, вежливая усталость, как у всех, кто давно работает с детьми. Я протянул ей руку сына. И уже хотел уходить, как вдруг что-то дернуло внутри. Я остановился, обернулся.

— Постойте. Она повернулась ко мне, мягко, чуть удивленно, но с той самой выработанной улыбкой, которую носят на лице все, кто работает с родителями.

— Спасибо, — сказал я, и выдавил из себя улыбку. Она моргнула, чуть нахмурилась, как будто что-то в моей интонации зазвенело фальшиво.

— За лекарства, которые вы вчера передали Кате.

Пауза.

Пауза, в которой, казалось, замерла вся группа, детские крики стали глухими, как за ватой, и даже мой пульс на секунду исчез. Она приподняла брови, на лице мелькнула короткая растерянность, будто я сказал ей, что она забыла выключить утюг или кому-то должна деньги.

— Лекарства? — переспросила она. Голос мягкий, но в нем дрогнуло что-то.

— Да, — подтвердил я, — вы вчера передали моей жене лекарства.

Она моргнула, нахмурилась уже по-настоящему.

— Простите, Алексей… но вы, наверное, что-то путаете. Я не видела Катю вчера. Она не заходила к нам. Я ничего не передавала.